Начало дороги в ад… (Глава 23)

Императрица Екатерина П, фактически преуспев в борьбе с масонами, активизировала свою деятельность в проведении реформ по административному, хозяйственному, судебному управлению.
Однако в Прибалтике, в том числе Эстляндии, она сохранила прежнее административное деление, установленное еще во времена шведского господства, так как большинство населения были шведами и немцами.
Административно-полицейская власть в каждом уезде Эстляндии осуществлялась Гакенрихтерами. Депутаты в эти органы выбирались местным дворянством из своей среды и обладали широкими полномочиями: административными, полицейскими, и рядом судебных.
В ноябре 1781 года на собрании местных дворян меня, барона Отто Унгерн фон Штернберг, избрали земским судьей Гапсальского уезда Эстляндской губернии.
А вот Генерал-губернатором Эстляндской губернии, по Именному указу императрицы, был назначен граф Карл Магнус Штенбок, мой сосед, и недоброжелатель.
Я не смог простить графу ни выходки на «Сельском» празднике в имении Разумовского, задевавшую честь моей жены Магдалены-Шарлотты, ни доноса в Тайную канцелярию о, якобы, моей причастности к заговору против имперской власти, поэтому старался как можно меньше общаться с ним даже по служебным делам.
Карл Штенбок гордился своим статусом, старался всем своим видом показать превосходство над другими дворянами, любил хорошо выпить и поиграть в карты. Как результат, деньги у графа быстро таяли.
Как-то в начале декабря 1781 года, без приглашения, он приехал к нам в имение Коргессааре (Korgessaare).
— Отто, мы давно знаем друг друга, начал он без предисловий. — Сейчас занимаем немаленькие должности: ты земский судья, я — губернатор. Я мог бы вызвать тебя к себе для аудиенции, но, помня, сколько я причинил тебе неудобств, приехал сам. Чтобы извиниться… Это мой частный визит…
— Что Вы хотели, господин губернатор? – как можно безразличнее спросил я.
— Зачем так официально? Я хочу предложить тебе свое имение Гогенгольм на юге острова Даго, которое соседствует с твоими землями, за 50.000 рублей.
— Сумма приличная. Мне необходимо подумать и посоветоваться с родными.
— Отто, даю тебе срок – неделю, так как перед Рождественскими праздниками я должен погасить этот долг «чести» — карточный долг. Сам понимаешь, мне бы не хотелось, чтобы о причине продажи имения узнал широкий круг лиц.
— Я не могу дать Вам сейчас ответ по причине, о которой уже сказал. Свое решение я сообщу через посыльного в недельный срок, о котором Вы говорили.
Он ушел не прощаясь…
На «домашнем» Совете, получив одобрение старших родственников, я купил имение Гогенгольм, в земли которого входила и часть Гогенгольмской гавани.
В начале 1782 года между мною и графом Штенбок была совершена вторая сделка с недвижимостью. Причины все те же – карточные долги графа.
Во вторую покупку вошло имение Гроссенхоф, также расположенное по берегам Гогенгольмской гавани. Граф Штенбок согласился принять в уплату покупки 30.000 рублей и часть недвижимости, дом в центре Тарту. Документы, включающие помимо договора приложение с картой границ владения, были удостоверены в Магистрате. Экземпляры документов переданы нам, как участникам сделки и один оставлен в Архиве Магистрата.
Мы переехали в имение Гроссенхоф. В этом уединённом и малопосещаемом уголке Прибалтики скорыми темпами была возведена небольшая верфь для постройки судов частного торгового флота, заложены судоремонтные мастерские, превратив Гогенгольмскую гавань в главный центр судостроения и судоремонта на острове Даго. Моя коммерческая деятельность успешно развивалась. Однако, после ввода в эксплуатацию последнего этапа строительства — судоремонтных мастерских, в приватных разговорах среди дворян нашего круга, граф Штенбок стал называть наши сделки вымогательством с моей стороны.
Я не требовал открытого опровержения слухов, так как прямо в лицо граф претензий не высказывал… Установилось молчаливое противостояние, к которому присоединились и родственники Карла Штенбока.
В конце 1782 года, перед празднованием Рождества, гакенрихтерами (дознавателями) Полицейского управления Гапсальского уезда Эстляндской губернии было возбуждено уголовное дело «О нападении крестьян барона Унгерн фон Штернберг на работников графа Вильгельма Штенбока». Основанием к его возбуждению послужила жалоба отставного полковника графа Вильгельма Штенбок, родного брата графа Карла Штенбок.
В своей жалобе граф Вильгельм Штенбок сообщал, что обидчик, барон фон Штернберг, с «шайкой крестьян до двухсот человек с ружьями» напал на его работников, которые рубили лес в графских угодьях. В жалобе Вильгельм Штенбок утверждал, что барон, Отто Унгерн фон Штернберг, вооруженный пистолетами, словно «разбойник с большой дороги», кричал, что лес его и велел работникам графа убираться. В ответ на попытку оказать барону сопротивление, — работников заявителя разоружили и жестоко поколотили. Заявитель жаловался, что действия барона сделали невозможным для него, графа Вильгельма Штенбока, проживание в имении. А призывы барона при нападении, содержали, чуть ли, не призыв к свержению существующей императорской власти.
К неудовольствию братьев Штенбок дело было прекращено, так как имеющимися в Магистрате документами подтверждалось, что участок леса, на котором работники графа Вильгельма Штенбок осуществляли вырубку, принадлежал роду Унгерн фон Штернберг. За причиненный ущерб граф Вильгельм Штенбок вынужден был уплатить штраф в размере 50.000 рублей.

Глава 22 «Неприятель» перешел в наступление…

Наступил новый 19 век. 1802 год стал для меня и моей семьи «роковым».
Наличие крупной недвижимости на острове, статусное положение земского судьи, накладывали на меня и обязанности по контролю за работой маяков острова Даго. При царствовании Екатерины П из государственного бюджета поступали небольшие средства на поддержание их работоспособности и для выплаты вознаграждения смотрителям маяков.
Однако после смерти императрицы, в 1796 году, деньги из казны поступать перестали.
Я многократно обращался в канцелярию Генерал-губернатора о возобновлении финансирования, либо о снятии с меня тяжелой обязанности «надсмотрщика» за состоянием маяков. Однако обращения оставались без ответа, и я продолжал тянуть лямку, покрывая расходы за счет доходов от продажи товаров/грузов по «Праву кораблекрушения».
«Право кораблекрушения» действовало на всей территории Российской империи. А поскольку я был владельцем всей Гогенгольмской гавани, то, естественно, пользовался этим правом. В соответствии с законами Российской империи за спасение товаров/груза с затонувшего судна полагалось вознаграждение. «Спасатели» могли рассчитывать на четверть или одну шестую часть от стоимости зафрахтованного груза.
В конце октября 1802 года, войдя в портовую таверну, невдалеке от принадлежащей мне верфи, я наткнулся на незнакомого человека, который без каких-либо предисловий и обращения ко мне, хотя бы по имени, заорал:
— Когда ты возвратишь мне свой долг 200 шиллингов?
Я обомлел от такого наглого наезда.
— Кто ты такой и как ты, простолюдин, смеешь обращаться на «ты» к аристократу?
— Я, Карл Юхан Мальма, прохрипел он, пьяным надтреснутым голосом, тот, от доброй воли которого, зависело возвращение тебе портовым судом Мадраса манускрипта Пуджари… Я требую оплаты 200 шиллингов — половины его стоимости.
Я пригляделся. Было трудно узнать в этом высоком неопрятном обрюзгшем пьяном мужчине с взлохмаченной седой шевелюрой того молодого рыжеволосого парня шведа из роты охраны порта, с которым я ни разу, за два неполных дня мимолетного знакомства, не перебросился даже парой слов.
— Хочешь что-то получить от меня, узнай хотя бы мое имя и обращайся в суд…да, не забудь о доказательствах своих слов…
Я не успел договорить, как в меня полетел дубовый табурет, который я успел перехватить в воздухе. А затем Мальма, выхватил нож, больше похожий на тесак мясника, и бросился ко мне. У меня было немного времени, но я успел выхватить из-за пояса кинжал. Без замаха, воткнул его в область печени напавшего.
Подоспела стража, и меня, вместе с парочкой очевидцев, доставили в полицейское управлении Гапсальского уезда, где гакенрихтеры допросили и отпустили меня.
На следующий день в канцелярию Эстляндского генерал-губернатора поступило заявление по обвинению меня в убийстве и ограблении капитана шведского торгового судна «Brugg Morian» Карла Мальма. Заявление было подписано первым помощником капитана, которого я не знал и который не был очевидцем моего разговора с Мальма. Суд прекратил производство по делу, признав за мной право на самооборону.
В начале ноября 1802 года в канцелярию Эстляндского генерал-губернатора поступило следующее заявление, уже от Представителя Рижской страховой компании об исчезновении в границах моего владения, Гогенгольмской гавани, торгового судна, галиота «Святой Николай», принадлежавшего рижскому купцу Трифону Ветошникову, с различными товарами и грузом железа — собственностью Тайного советника, мецената и промышленника Николая Никитича Демидова. В заявлении голословно я был обвинен в морском разбое.
Никаких доказательств в суде о причастности моих людей и меня лично, к исчезновению галиота «Святой Николай», представлено не было. Производство по делу было также прекращено.
Я понял, что началась планомерная травля и догадался, откуда «дует ветер». Однако прямых доказательств о причастности к травле графа Карла Штенбока у меня не было…

Глава 23 Каток правосудия – Приговор суда

В середине 1803 года, ко мне, в имение Гроссенхоф, без предварительного уведомления, прибыла команда гакенрихтеров.
Командир команды предъявил мне три Постановления Высшего судебного органа Эстляндии – Оберландгерихта, который рассматривал уголовные и гражданские дела дворян и чиновников, по жалобам на решения местных судебных органов:
ПЕРВОЕ — об одновременном обыске во всех моих имениях и выявлении имеющегося незаконно приобретенного имущества;
ВТОРОЕ — о назначении к рассмотрению жалоб на решения Гапсальского уездного суда о Прекращении уголовных дел об исчезновении галиота «Святой Николай», и об убийстве капитана шведского торгового корабля «Brugg Morian» Карла Мальма.
ТРЕТЬЕ – о возобновлении уголовного дела по факту о членстве в запрещенной польской масонской Великой Ложе.
Странно, но никаких Уведомлений о вынесении указанных постановлений от Высшего судебного органа Эстляндии официально мне не поступали.
Были и другие странности. В повестке дня годового собрания местных дворян не ставился вопрос о снятии меня с должности земского судьи Гапсальского уезда в связи с нарушениями полномочий, которые я исполнял в течение 22 лет.
Я не противодействовал проводимым обыскам, потому что, благодаря умелому ведению домашнего хозяйства Магдой, ничего противозаконного командой гакенрихтеров обнаружено не было.
У меня не возникало сомнений, что Решения судов по прекращенным в отношении меня уголовным делам останутся в силе, а жалобы — без удовлетворения.
К выдвинутому против меня Дополнительному обвинению о причастности к Делу о государственной измене я отнесся легкомысленно, так как верил в «весомость» Грамоты Имперской Канцелярии, полученной еще в 1781 году, о своей непричастности к заговору, и не обратился в Оберландгерихт за разъяснениями, хотя знал, что в стране еще не утихли репрессии после Польского восстания 1794 года, под предводительством Тадеуша Костюшко.
Из кулуарных разговоров на местных раутах, информации от моих подчиненных я понял, что упустил время, и «тучи» над моей головой сгустились, а «каток» правосудия набирал скорость, все ускоряясь.
В середине ноября 1803 года, для спасения статуса семьи, ее положения в обществе, а также нажитого имущества — я убедил Магду подать Прошение в Эстляндскую Консисторию о нашем разводе.
В Прошении Магдалена кратко указала следующее:
— В связи с наличием в производстве Оберландгерихта уголовного дела по обвинению мужа, барона Отто Рейнгольд Людовик Унгерн фон Штернберг в государственной измене в связи с членством в запрещенной польской масонской Великой Ложе, прошу расторгнуть брак, заключенный 15 ноября 1772 года.
В доказательство своего требования Магдалена представила официальное уведомление из Следственного управления Оберландгерихта о возбужденном и расследуемом в отношении меня государственном преступлении, — деле о членстве в запрещенной Императорским Указом от 1792 года польской масонской Великой Ложе.
Данное основание Консисторией было признано достаточным для развода, и Прошение было принято к производству.
В начале декабря 1803 года состоялось заседании Консистории по поводу нашего развода, в котором участвовало четыре заседателя: два — светских и два – духовных.
Нам повезло: одним из светских заседателей был Иоганн(Иван) фон дер Пален, старший брат Магдалены, избранный на собрании местного дворянства, с действующими и не истекшими трехлетними полномочиями. А одним из духовных заседателей – пастор Конрад, как и Иоганн, обладавший действующими полномочиями.
Вопрос о воспитании и содержании детей одной из сторон после развода не выносился Консисторией для рассмотрения, так как дети: Магдалена, Петр и Генрих, принявший при крещении в православии, имя Аргир, переиначенное в Арвид (Лесной Орел) — были совершеннолетними.
Вопрос о судьбе имущества также не ставился, в связи с открывшимися обстоятельствами — уже рассматриваемым Оберландгерихтом уголовным делом. Поэтому консистория передала в это светское присутственное место материалы дела о разводе и решение по нему. Решение Консистории о разводе мне не выдали.
Делопроизводство в лютеранских Консисториях велось на немецком языке, что вызывало у меня удивление, так как документы в Оберландгерихте составлялись как на русском, так и немецком языках.
После Рождественских праздников, в начале января 1804 года, я ознакомился с материалами уголовного дела и стал направлять во все инстанции жалобы о процессуальных нарушениях, допущенных следствием. Но вскоре понял, что проиграл, — отписки об отказе в удовлетворении жалоб не содержали конкретных объяснений…
12 января 1804 года был вынесен Приговор, в котором указывалось, что я, камергер, барон Отто Рейнгольд-Людовиг Унгерн фон Штернберг, являюсь государственным преступником, так как был действительным членом запрещенной Императорским Указом от 1792 года польской масонской Великой Ложи.
Отмечалось, что в виду того, что я совершил преступление в 1771 году, находясь на территории другого государства Речи Посполитой, до знакомства и вступления в брак с баронессой Магдаленой-Шарлоттой фон дер Пален, то она не могла знать об этом, поэтому не может быть признана виновной в соучастии. На момент вынесения настоящего приговора, ее брак с подсудимым расторгнут. Баронесса владеет, пользуется и распоряжается всем имуществом, принадлежавшим в браке семье Унгерн фон Штернберг. Арест на имущество не накладывался.
Далее указывалось, что барон Отто Унгерн фон Штернберг в течение длительного времени не соблюдал обычай «Права кораблекрушения» и нормы берегового права Российской империи, регламентировавшие вылов и распоряжение грузами с кораблей, потерпевшими крушение в прибрежной полосе, присваивал себе долю, превышающую установленную в императорском указе. Однако, учитывая что, начиная с 1796 года, осуществляя надзор за состоянием маяков на острове Даго, выплачивал вознаграждение смотрителям, покрывая расходы за счет доходов от продажи товаров/грузов по «Праву кораблекрушения», то за нарушение норм берегового права на подсудимого налагался штраф в размере 10.000 рублей.
Обвинений в убийстве капитана Мальма и организации морского разбоя в водах Гогенгольмской гавани мне не выдвигались.
По Приговору уголовного суда Оберландгерихта, я был лишен дворянского звания, придворного чина «камергер» и приговаривался к ссылке на поселение в Сибирь, город Тобольск.
Кроме того, в приговоре указывалось, что до его исполнения, в части отправки в ссылку на поселение в Сибирь, и установления Департаментом исполнительной полиции конкретной даты отправки, учитывая мой возраст, 60 лет, и личное поручительство Петербургского генерал-губернатора Петра Алексеевича фон дер Пален, Эстляндскому генерал-губернатору графу Карлу Штенбок надлежало установить надзор за моим безвыездным нахождением в своем поместье Коргессааре (Korgessaare).

Глава 24 «Барон-разбойник»

На следующий день, после вынесения приговора, я получил «на руки» решение Консистории по Прошению моей жены о разводе.
Прошение было удовлетворено на основании Устава духовных консисторий. В нем указывалось, что бывший супруг, Отто Рейнгольд-Людовиг Унгерн фон Штернберг, приговорен к наказанию, сопряженному со ссылкой на житье в Сибирь, лишением всех прав и преимуществ, это является достаточным основанием для развода.
Учитывая, что бывшая жена, баронесса фон дер Пален, не причастна к преступлениям, совершенным ее бывшим мужем, — имущество семьи Унгерн фон Штернберг остается за ней в полном объеме.
После вынесенного сурового приговора, председательствовавший в Оберландгерихте Эстляндский генерал-губернатор Карл Штенбок, подал Иск о безвозмездном возвращении ему земельного участка, поместья Гогенгольм, и судостроительной верфи в Гогенгольмской гавани, в связи с тем, что границы земельного участка, якобы, при продаже не были определены.
Однако в иске графу было отказано, из-за отсутствия доказательств, наличия в Архиве Магистрата экземпляра договора купли-продажи и приложения – карты с указанием границ, а также, благодаря заступничеству брата Магдалены, Петербургскому генерал-губернатору Петру Алексеевичу фон дер Пален, одному из самых приближённых людей императора Александра I.
После очередной неудачи по возврату проданного мне своего бывшего имущества, граф Карл Штенбок еще раз сделал предложение Магде о замужестве. Однако, получив от нее очередной отказ, предпринял меры по информационному уничтожению нашего рода.
Буквально через две недели после вынесенного мне приговора, в печати большим тиражом вышла анонимная брошюра «Барон-разбойник», в которой впервые была обнародована версия о кровожадном пирате, бароне Отто Рейнгольд-Людовиг Унгерн фон Штернберг…
Брат Магдалены, петербургский генерал-губернатор Петр Алексеевич фон дер Пален, осуществлявший цензуру за выпуском печатных изданий, был взбешен, так как «сигнальный» экземпляр брошюры ему не был предоставлен для ознакомления. Отпечатанный тираж был полностью изъят из реализации, арестован, а затем выкуплен Магдаленой.
Выложенные в желтой прессе выдержки из Приговора от 12 января 1804 года, скомпилированные и перемешанные самыми умопомрачительными домыслами и предположениями, оказались семенами, давшими «благодатные мистические всходы» и породившими невероятные слухи о бароне-разбойнике.
Глава 25 В ссылку… в Тобольск. Сыновье «плечо» поддержки.

Мой отъезд в ссылку был назначен на начало марта 1804 года.
Магда, стойко переносившая все обрушившиеся на нас невзгоды, собралась следовать за мною, несмотря на узаконенный развод. Я жестко отказал ей в этом, так как о предельных сроках нахождения в Сибирской ссылке, в действовавших царских указах не говорилось, то есть фактически она была пожизненной. Кроме того, я знал, что только Магда сможет сохранить наше родовое имя, имевшееся имущество и положение в обществе нашим детям.
Конечно, отправляться в Сибирь в 60 лет, испытание не из легких.
Сопровождать меня к месту ссылки, в Тобольск, добровольно согласился наш младший сын, 22-летний Арвид, окончивший к тому времени Медицинский факультет Лейпцигского университета. Арвид был неженатым, интересовался только наукой и имел в Тарту небольшую частную лекарскую практику. Как и я, в его годы, сын грезил приключениями, в его глазах сияли веселые искорки, потому что о Сибири слагали песни и сказки. Меха, вывозимые из Сибири, пользовались успехом и стоили очень дорого. Сибирь привлекала авантюристов, пугала кандальниками и манила неизвестностью. Сибирь в те годы была «terra incognita».
В качестве наших слуг поехали вольноотпущенные: Тагорка, о возрасте которого я даже боялся подумать, и двое венчанных слуг: Митька-конюх да Марфа-кухарка.
После Указа императора Павла 1 от 1799 года. «О населении Сибирского края» ссылка в Сибирь
«набирала обороты», и постепенно превращалась в массовое явление. Сюда активно ссылали «политических» преступников: участников восстаний и антиправительственных заговоров, изменников и шпионов, самозванцев и критиков правительственного курса, а также военнопленных.
Ссыльные направлялись в Сибирь устоявшимися маршрутами. Сначала арестантов всю зиму «накапливали» в Самаре или Калуге. Как только сходил снег, и просыхали кое-как дороги, партии ссыльных отправлялись в сторону Урала. По Оке и Волге — до Казани, от Казани (по реке Кама) — до Перми. Далее пешком кандальники брели до Верхотурского острога. И лишь затем — по сибирским рекам до Тобольска и далее.
Как юрист и бывший земский судья, я знал, что содержание ссыльного в дороге к месту поселения и условия пребывания в сибирской ссылке зависели не столько от тяжести преступления, сколько от его социального статуса и имущественного положения. Моей палочкой-выручалочкой и Ангелом-хранителем, стал находившийся рядом сын, Арвид, который за малую плату врачевал на всем протяжении пути к Тобольску не только конвоиров, но и ссыльных. То, что врачеватель – аристократ, сын барона и камергера, вызывало поначалу у людей удивление, которое потихоньку переросло в уважение.

Глава 26 Обустройство на новом месте

Стоял июль 1804 года. Вот и Тобольск. В соответствии с Именным Указом императора Александра 1 от 26 февраля того же года, в городе полным ходом шло оформление документации по административной реформе: разделу Тобольской губернии на две: Тобольскую губернию, состоящую из 9 уездов, и Томскую губернию, состоящую из 8 уездов.
Тобольский гражданский губернатор Гермес Богдан Андреевич, происходивший из прусских дворян, встретил меня и сына вежливо и учтиво. Он разрешил нам совместное проживание. А затем поинтересовался:
— Господин Штернберг, Вы присмотрели себе что-нибудь из жилья?
— Пока нет. Но если Вы предложите, буду Вам признателен.
— Недалеко от моего дома, — продолжил губернатор, — стоит дом купца Телегина. Правда, в 1788 году здание сильно пострадало во время Большого пожара в Тобольске, уничтожившего большую часть строений города. Дом выставлен на продажу за долги бывшего владельца. Но полагаю, что строение стоит посмотреть.
Я вместе с сыном и вездесущим Тагоркой осмотрели дом. Место его расположения, отсутствие негативных влияний внешней и «потусторонней» среды, что подтвердил Тагорка, возможности открытия на первом этаже кабинета частной лекарской практики для сына, а также незначительная стоимость дома, позволили нам его выкупить. Купчая, по совету Богдана Андреевича, была оформлена на Арвида, так как он не был ссыльным.
Где-то, через неделю, после нашего обустройства, меня пригласил к себе губернатор и предложил работу в Приказе общественного призрения, действующего в Тобольске с 1781 года, в качестве Заведующего Архивом.
В обязанности этого учреждения входило содействие населению Тобольска и провинциальных городов, входивших в уезды губернии, в получении мелких кредитов, устройстве и содержании больниц, воспитательных домов, богаделен, домов для умалишенных, работных домов «для прокормления неимущих работою».
Я не испытывал материальных затруднений, но стремление не выпасть из «своего» дворянского круга, желание получать полезную информацию для ориентации в окружающей обстановке, заставили меня согласиться на предложение губернатора о зачислении на государственную службу.
Правда, губернатор предупредил меня, что статус «Ссыльного Государственного Преступника» будет сохранен.
Я дал согласие на вступление в должность Заведующего Архивом Приказа общественного призрения Тобольской губернии.
На ознакомление мне отводилось 90 дней или 3 месяца. Архив находился в плачевном состоянии: крыша здания протекала, документы хранились навалом в не отапливаемых сырых помещениях, без распределения по годам.
Помимо устранения бытовых проблем, требовалось: налаживание делопроизводства по направлениям работы Приказа; обновление ведения учета документации по уездам губернии; передача документов по 8 уездам в архив вновь создаваемой Томской губернии.
В помощь мне выделили 6 человек: трех – ссыльных поляков, дворян-шляхтичей, хорошо знавших русский язык и обладавших познаниями в ведении делопроизводства; и трех ссыльных эстонцев, разбиравшихся в строительстве каменных сооружений, в основном, военных крепостей.
Казна отпускала на содержание ссыльных работников по четыре копейки в день. В их обязанность входила помощь мне в ремонтных и иных работах, за что я, как «хозяин», обязан был их кормить.

Глава 27 «Четверговые Унгеровские посиделки»

К концу декабря 1804 года, небольшое каменное 2-х этажное здание архива было отремонтировано.
В помещении на первом этаже печники заново сложили большую отопительную глинобитную печь с дымоходами, топившуюся «по-белому». Она была прочнее и надежнее кирпичной, лучше держала тепло, не отсыревала, а с течением времени становилась как единый фигурный кирпич, разломать который было трудно даже ломом.
Для повышения эффективности теплоотдачи печи, в нее встроили гончарные трубы, по которым циркулировал и подогревался, подаваемый снаружи воздух, так как металлические трубы были очень дорогими. Местные мастера-эстонцы проложили гончарные трубы отопления по всему периметру пола здания.
Через полгода вся имевшаяся документация была подобрана, рассортирована по годам и уездам; журналы входящей и исходящей документации переоформлены. Дела для передачи в Архив Томской губернии были подготовлены.
С разрешения губернатора, я отправился в Томск. Пришлось оказать помощь в становлении делопроизводства нового архива. Поездка была полезной и в деловом отношении: завязывались новые связи, заключались сделки, в которых я выступал как посредник, получая определенный процент, несмотря на свой статус ссыльного.
Раз в два месяца я получал письма от Магды, состоявшие из пяти-шести листов, форматом А-4 (исходя из системы форматов 20 века), исписанных с обеих сторон каллиграфическим мелким почерком. Она писала не только о жизни семьи, детях, знакомых, нашем судостроительном бизнесе, сплетнях в светском обществе, театральных постановках, но и многих других маленьких мелочах, о которых знали только мы вдвоем…
Магда присылала много книг модных поэтов и писателей, не только на русском, но и других европейских языках, медицинскую литературу.
К нашему дому в Тобольске была сделана пристройка, которую мы с Арвидом использовали как библиотеку, и которой потихоньку стали пользоваться не только мы, но и наши знакомые из лютеранской общины, а также лекари городской больницы. Но самым значительным событием стали проводимые в нашей библиотеке малые салонные вечера, называемые «Четверговыми Унгеровскими посиделками».

Глава 28 Пастор Иоганн Лутер

К моменту моего приезда в Тобольск, в городе действовало 8 православных храмов, но не было ни одной лютеранской церкви, хотя лютеранская община, состоявшая в основном из служилых людей, выходцев из прибалтийских немцев, финнов, эстонцев, корлаков-ижорцев и латышей, — существовала.
Религия — лютеранс¬тво, было тем, что объединяло их здесь в Сибири.
С 1806 года, согласно Положению о правилах поселения в Сибири, в губерниях были введены должности лютеранских священников – пасторов. Они отправляли богослужения в домовых церквах, то есть фактически у себя на квартирах. Специально для аренды таких домовых церквей пасторам из императорской казны выплачивались небольшие деньги.
Церковная иерархия в Тобольской, новой Томской и Омской губерниях была представлена 20-летним армейским пастором Иоганном Густавом Лутером, рукоположенным еще в начале марта 1768 года в Санкт-Петербурге. Он находился в полном распоряжении Омского губернатора, где лю¬теран было больше, чем в Тобольске и Томске.
Пастор частенько приезжал в Тобольск, где начинал свою карьеру в Сибири и был в приятельских отношениях с губернаторами Тобольской губернии, начиная с Богдана Андреевича Гермеса и заканчивая Брином Францем Абрамовичем.
Пастор Лутер был достаточно любознательным человеком, и не ограничивался только пасторскими функциями. Он занимался сбором и систематизацией материалов по естествознанию, истории, мифологии народностей, населявших не только вверенные ему губернии, но и в пограничные территории с сибирскими ханствами.
С открытием в 1802 году единственного в империи лютеранского богословского факультета Дерптского (Юрьевского) университета началась систематическая подготовка лютеранского духовенства из россиян.
В Сибирь направляли главным образом уроженцев Прибалтики, поскольку этническая пестрота лютеранского населения требовала знаний не только немецкого, но и других языков: латышского, эстонского, финского и шведского.
Пастор Лутер в свои приезды останавливался у нас в доме. Он привозил для библиотеки новые книги и даже привез клавесин, который скрашивал наши «Четверговые Унгеровские посиделки». Вечерами мы с пастором долго сидели у камина, обсуждая получаемые по почте имперские новости, попивая красное «Рейнское» вино и играя в шахматы.
— Иоганн, — волнуясь, сказал я, — хочу поделиться с Вами своей задумкой: построить небольшую кирку для лютеран Тобольска. Конечно, не каменную, как в Кракове, Костел Святых Апостолов Петра и Павла, а уютную деревянную церковь.
— Благославляю Вас, Отто, на такое богоугодное дело. Думаю, что тобольский губернатор даст согласие на строительство кирки. Завтра у меня аудиенция у него, и я обязательно с ним побеседую по этому вопросу.
Через неделю после отъезда пастора, меня вызвал губернатор и передал свиток с разрешением на строительство кирки на общественной земле.
Ссыльные военные строители подготовили смету на строительство. Она была мною оплачена, и работа закипела.
К празднику Рождества Христова 1807 года строительство небольшой деревянной кирки было завершено.
На праздник Святой Пасхи 1808 года прошло освящение кирки, которое проводил по особому полномочию от лютеранской консистории пастор Лутер.
При храме была открыта Воскресная школа. Единственным учителем в ней стал, выпускник Первого выпуска богословского факультета Дерптского университета пастор Генри Сепп. Он с отличием прошел испытания по богословским наукам, имел превосходную аттестацию по педагогике, особенно по методике начального обучения. Такая подготовка давала возможность Генри работать и в светских учебных заведениях Тобольска. Но он отказался, не желая создавать конкуренцию православным священникам.
Кирка среди местного населения Тобольска получила неофициальное название – Унгеровская.

Глава 29 Командировка в Томск

В июле 1810 года пастор Лутер приехал в Тобольск с очередным посещением Лютеранской паствы.
Как-то вечером, в конце рабочего дня, он зашел ко мне в архив.
— Отто, как Вы поживаете?
— Неплохо. Сын ведет прием страждущих. Работа в архиве налажена.
— Это хорошо.
— Послезавтра я уезжаю в Томск. Вы, не против, если Арвид поедет вместе со мною, увидит красоты сибирской природы, познакомится с коллегами, военными лекарями гарнизона, обменяется с ними опытом.
— Иоганн, я не могу приказывать сыну. Он не ссыльный, а свободный человек. Но сколько времени потребуется на эту поездку? Я никогда не расставался с Арвидом. Кроме того, мне и самому не терпится увидеть что-то новое. Работа архива налажена. А без приключений… тоска…
— Отто, я знаю Ваш неугомонный характер и поговорю с Францем Абрамовичем Брином… Думаю, губернатор согласится разрешить Вам поехать с нами на одну-две недели.
— Иоганн, я буду Вам признателен.
Вот и Томск. Через город протекала река Томь, полноводная, спокойная, которая влияла не только на расположение районов мастеровых, но выполняла функцию по снабжению грузами отдаленных поселений, вывозу товаров и сырья развивающихся кожевенного и мыловаренного производств, зарождающейся золотопромышленности.
Нас радушно встретил первый томский губернатор Действительный Статский советник Василий Семенович Хвостов. Вместе с пастором Лутером в Томске я побывал в домовой церкви на немецкой мессе — чине богослужения, составленном Мартином Лютером в 1526 году и принятом в лютеранских церквах.
Арвид в это время общался со своими коллегами-военными лекарями, осваивал приемы лечения травами и хирургию в госпитале и городской больнице, помогая единоверцам-лютеранам. За свою работу он получил не только благодарность, но и неплохую оплату. В конце августа мы возвратились в Тобольск.

Глава 30 Болезнь сына

Арвид еще несколько раз ездил в Томск и всегда возвращался радостным и довольным не только новым приобретенным опытом, но и полученной оплатой.
В начале июля 1811 года Арвид получил приглашение из томской лютеранской общины, где быстро распространялась Дифтерия — инфекционная болезнь, передающаяся воздушно-капельным путем, поражающая преимущественно слизистые оболочки рото- и носоглотки, и, как следствие, внутренние органы.
Перед отъездом Арвид сказал мне:
— Папа, на твое 67-летие мы устроим знатный пир. За меня не волнуйся. Я скоро вернусь…
Я провожал сына с чувством все растущей тревоги, потому что количество смертельных случаев в общине, быстро росло.
Арвид вернулся через месяц. Он сильно похудел, был очень слаб, голос осип, дыхание было сильно затруднено, шея выглядела отечной, держалась высокая температура.
Состояние больного резко ухудшалось. Его мучили многократная рвота, судороги, а затем наступил бред. В глазах моих верных вольноотпущенных слуг стояли слезы…
Тагорка круглосуточно не отходил от него. Я пригласил нескольких лекарей из городской больницы. Они собрали консилиум и сообщили мне страшный вердикт: моему сыну осталось жить 3-4 дня.
Мне запретили входить в комнату Арвида. Я слонялся по дому без дела. Губернатор Тобольска разрешил мне остаться дома с сыном. Работу в архиве добросовестно делали трое моих поляков.
Через два дня, поздно вечером ко мне в комнату постучал Тагорка.
— Господин, простите меня, но я не в силах помочь молодому господину. Поздно…
Я хотел было ринуться в комнату к сыну, но какая-то сила отбросила меня назад, на диван. Я зашелся в рыданиях. Силы покидали мое тело. Мне показалось, что умираю…
Вдруг в голове прозвучал спокойный голос Тагорки:
— Хранитель… Хранитель…Сохрани…Воссоздай…Защити будущее…
— Ты сошел с ума!!!.. У меня сын умирает…а ты…
Но Тагорка продолжал:
— Ты должен занять его тело…
— Ты святотатец! Прочь от меня! Вон из моего дома!
— Господин, успокойтесь…
И он подал мне стакан с водой. Я отпил глоток, другой…
— Господин! Выслушайте меня! Хранители обладают даром бессмертия, но этот дар не единственный. Другой дар – одиночество… Приняв манускрипт, Вы приняли эти дары…
Это были последние слова, что я услышал, так как потерял сознание…
Через некоторое время я очнулся. Рядом сидел Тагорка. Он подал мне чашку с водой. Я отпил глоток, второй…
— Тагорка, как Арвид?
— Он жив. Хотите увидеть его?
-Да.
Со всех ног я бросился в комнату сына.
Арвид был в сознании. Он поднял руку, подзывая меня к себе.
Тагорка поправил подушку, на которой тот лежал, приподняв ее, и дал Арвиду воды.
— Папа, я умираю… Ты, Хранитель, помоги Тагорке… Я пошел с тобой добровольно… Помоги и ты, добровольно…
— Сын, ты знаешь, что предложил Тагорка?
— Да… поэтому прошу тебя… ты будешь жить во мне, а я с тобой…в себе… Я очень люблю тебя…
Он закрыл глаза и тяжело вздохнул…

Глава 31 Уход сына за грань… Обретение Обруча. Реинкарнация

Я вышел из комнаты. Ком, не выплескнувшихся слез, сдавил мое горло.
— Тагорка, что нужно делать?..
— Господин, пойдемте в подвал дома. Пусть Митька возьмет лопату и кирку.
Мы втроем спустились вниз, освещая путь зажженными свечами. Тагорка подошел к дальнему углу подвала и сказал:
— Митрофан, копай здесь…
Через час Митькина лопата стукнулась о что-то твердое, а минут через двадцать на краю ямы появился кованный сундучок.
Мы поднялись из подвала и прошли в кабинет. Митька поставил сундучок на стол.
Тагорка подошел к столу, нарисовал в воздухе магический круг, состоявший из двух колец, между которыми располагались несколько взаимопересекающихся треугольников, поднес руки к замочной скважине, взмахнул ими и… сундучок открылся.
Внутри находилась малахитовая шкатулка, на крышке которой лежала, как живая, изумрудная ящерка. Тагорка отрыл шкатулку. В центре ее, в углублении, лежал отливающий серебряным светом Обруч. От него в разные стороны отходили тонкие проводки, также сияющие серебром. Каждый из них лежал отдельно один от другого, в соответствующем пазе.
В этот момент в кабинет ворвалась Марфа, которая завопила:
— Молодой господин кончается…
Мы помчались в комнату Арвида. Он лежал на кровати, сложив руки на груди, и улыбался… Кровать была очень широкой…
Тагорка подтолкнул меня к кровати и шепнул в ухо:
— Господин, ложитесь рядом с сыном.
Я повиновался. Тагорка поднял мою голову и надел на нее вынутый из шкатулки Обруч. А к голове Арвида присоединил проводки. Затем подал мне чашку с какой-то зеленоватой жидкостью. Я сделал глоток, потом другой и провалился в темноту…
Сколько времени я находился в забытии — не помню. Когда открыл глаза, оглядевшись, понял, что нахожусь в комнате сына. Рядом со мною сидел Тагорка. Он улыбнулся и сказал, обращаясь ко мне:
— Господин Арвид, я рад, что Вы пошли на поправку. А вот старый господин Отто, видать заразился от Вас и сегодня ночью, 14 августа, умер… Я приглашу сейчас лекаря из городской больницы, он уже подъехал, ждет в гостиной…
Я поднял руки к голове. Обруча на ней не было.
В комнату вошел Генри Брант – приятель моего сына и лекарь городской больницы. Он осмотрел меня и доброжелательно кивнул.
— Да, мой друг, бывают чудеса, а вот господин Отто, к сожалению, не смог пережить… и это перед самым своим днем рождения…
Он ушел, качая в раздумье головой…
Тело отца отпели в построенной им кирке…
По существовавшей тогда традиции, люте¬ран не могли хоронить на православных или мусульманских клад¬бищах. Однако лютеранская община нашла выход — тело Отто Рейнгольд-Людовиг Унгерн фон Штернберг было погребено за оградой Тобольского городского православного кладбища.
А душа Алекса Ветрова возродилась в новом молодом теле Арвида — сына Отто…

Глава 32 Обруч. Обучение медицине

Кто я теперь: Отто, Арвид, Алекс, а может еще кто-то?.. Что дальше делать? Как жить? Я пытался вспомнить, о чем говорил Арвид.
Мысли путались. Эти вопросы, мучили меня не один день.
Лекарская практика Арвида стояла. Я боялся входить в его кабинет. По ночам не спал. Ходил по дому, представлял, как я разговариваю с сыном, спорю с ним. Мне казалось, что кто-то наблюдает за мною, о чем я сказал Тагорке. Он промолчал. Со стороны можно было подумать, что я схожу с ума. Поначалу, к нам в гости приходили военные лекари-коллеги – знакомые и друзья сына, но видя, разительные изменения в поведении выздоровевшего, а точнее, возрожденного Арвида, потихоньку оставили нас в покое.
Как-то вечером, перед Полнолунием, ко мне подошел Тагорка.
— Господин, я уже говорил Вам, что знаю, кто Вы. Я это понял, когда Вы венчались с моей госпожой, баронессой Магдаленой-Шарлоттой, потому что вели себя несколько странно. Господин, в дни Полнолуния наступает время, когда Вам необходимо приобретать новые знания. А оно наступает завтра… Господин Арвид был очень неплохим лекарем, но Вы должны стать лучше его…
— Тагорка, как же я стану лечить людей, если не учился на лекарском факультете?
Он улыбнулся.
— В этом Вам поможет Обруч… Господин, я говорил Вам, что моя обязанность помочь Хранителю обрести новые знания от Большой Вселенной. Нам очень повезло, что мы обнаружили здесь Обруч, который когда-то был вывезен из Гипербореи, в Сибирь, именно в этот дом.
— Тагорка, как ты узнал, что Обруч в нашем доме?
— Когда мы приехали в Тобольск, и Вы приказали осмотреть этот дом, я почувствовал присутствие в нем Духа. Он был намного старше меня. Дух рассказал мне, что предок бывшего хозяина дома выкрал у Великого Северного народа Гипербореи шкатулку с артефактом Создателей. Но использовать или передать кому-либо Божественное оружие не мог, так как не был Хранителем. Поэтому он спрятал шкатулку от посторонних глаз, закопав ее в подвале своего дома. Дух охранял ее, и сообщил информацию только потому, что у Вас есть манускрипт.
Тут я понял, какой подарок передал мне Пуджари.
— Дух показал место, где зарыта шкатулка. А остальное, Господин, Вы знаете.
— Тагорка, а не иссякла ли сила Обруча, при проведении тобой манипуляций?
— Нет. Солнце дает Обручу силу. Если используется один Обруч, то имеющаяся в нем сила не иссякает, потому что другие, имеющиеся на Земле Обручи, подпитывают его на расстоянии.
— Тагорка, что будет, если все имеющиеся на Земле Обручи собрать в одном месте?
— Создатели наложили на это действие высочайший запрет. Но если все Обручи наложить один на другой, либо сомкнуть сторонами, то они взорвутся… Сила взрыва прекратит жизнь на Земле, и планета умчится во Вселенную, как уже было с планетой Мардук или Мадру. Тогда наступит Ночь Брахмы, которая продлится очень долго, много миллиардов человеческих жизней. В это время происходит уничтожение всего, что населяет Вселенную, и ее самой… На миллиарды лет космос погружается в небытие – «сон», но приходит «утро», Брахма вновь совершает акт творения, и мир возрождается… а блуждающая Земля вновь возвращается в возрожденную Вселенную.
— А что это за планета Мадру?
— Она была старшей сестрой Земли и гораздо большей ее по размеру. Вокруг Мадру была оболочка, которая защищала ее… На ней была жизнь. Но из-за ужасающего взрыва, Мадру выбросило с проторенного пути вокруг Солнца. Жизнь на ней прервалась мгновенно. Ее понесло в глубины космоса, но ненадолго. Каждые 10-20 столетий Мадру постоянно возвращается к нашему Солнцу, принося своей младшей сестре, Земле, много горя: все живое, с ее приближением умирает… И вновь я завис… ведь Мардук — Мадру и загадочная планета Нибиру – это одно и тоже. В который раз я был поражен знаниями Тагорки…

Глава 35 Возвращение «Арвида» к «жизни».

Прошло три месяца… Надо было жить и работать, так как имеющиеся денежные средства подходили к концу. Я не мог выйти на работу в Архив, так как мое появление там могло вызвать удивление и ненужные толки.
Частной лекарской практикой я боялся заниматься, хотя при помощи Обруча повышал и повышал свои знания в медицине, но это была лишь теория…
В городской больнице официально Арвид не работал, хотя раньше к сыну приходили коллеги-лекари, знавшие о его экспериментах с лечебными травами и настойками, помогавшими в выхаживании больных.
Меня постоянно преследовала мысль, что если я, теперешний Арвид, вернусь в медицину, то из-за моих непрофессиональных действий может погибнуть человек.
Преодолеть этот навязчивый страх помог случай.
Наступил Новый 1812 год.
Утром, 7 января, в православное Рождество Христово, в дверь постучали. Тагорка открыл и пропустил в гостиную вбежавшего взъерошенного Генриха Бранта – лекаря городской больницы. В его глазах стояли слезы. Он бросился ко мне, обхватил руками за плечи и запричитал:
— Арвид, помоги! Мы проходили мимо, Эльза подскользнулась, и мы упали, она потеряла сознание… Ты же знаешь, что Эльза вот-вот должна родить… До больницы я ее не довезу. Прошу, Арвид, ради всего Святого, помоги!
Не давая Генриху продолжить словоизвержение, я крикнул Марфе, чтобы готовила горячую воду, полотенца и простыни, а Тагорке и Митьке — чтобы несли барыню в мой кабинет. Генрих был не в себе – заторможенным: его руки тряслись, рукав шубы был порван. Я помог ему раздеться, дал выпить воды, и мы прошли в рабочий кабинет Арвида.
Марфа принесла простыни. В двух из них я вырезал дырки. Одну такую простынь надел на себя, а вторую на Генриха. Увидел лежавшую на скамье веревку, разрезал пополам и завязал одной половиной на талии себе, а второй на талии Генриха. Марфа в это время раздевала Эльзу, пришедшую в сознание. Мы вымыли руки, и прежде чем подойти к Эльзе, чтобы ее осмотреть, я приказал Марфе, чтобы та бежала в больницу за акушеркой-повитухой Ольгой.
Эльза в промежутках между схватками, отнимавшими ее последние силы, орала на мужа, что он подлец и негодяй, и она не позволит ни ему, ни тем более мне производить с нею никаких манипуляций.
Я заорал на Эльзу, пригрозив, что, если она не прекратит истерику и не будет выполнять моих требований, — я выкину ее из дома. Угроза подействовала.
Генрих переложил полураздетую Эльзу с лавки на рабочий стол. Мы вымыли щелочным мылом руки. И только приготовились проводить родовспоможение, как Эльза часто задышала, и я увидел показавшуюся головку младенца. В этот момент в резко открывшуюся дверь вбежала Ольга, за которой я посылал Марфу.
Ольга крикнула Марфе, чтобы та полила ей на руки водой и приближаясь к Эльзе, глядя на наши с Генрихом округленные глаза, закричала:
— Держите, олухи, ребенка!
Он шел стремительно, и я едва успел его поймать.
— Вон, из кабинета, — крикнула нам Ольга.
Мы выскочили. Дверь захлопнулась и за ней раздался басовитый крик младенца.
— Генрих, у тебя родился сын! – вскричал я, — и почему-то заплакал.
Генрих стоял пораженный известием. По его щекам тоже текли слезы.
Я дал слово Генриху, что о моем участии в родовспоможении Эльзе, никто не должен узнать. А Ольга оказалась у меня случайно, пришла прикупить настоек. Все, присутствовавшие участники родовспоможения, согласились.
Этот случай возвратил меня, Арвида Отто Рейнгольд-Людовиг Унгерн фон Штернберг, Алекса Ветрова, к реальной жизни.

Глава 36 Селенгинский пехотный полк и Багратионовы флеши

Сразу после Рождественских праздников, в январе 1812 года, я приступил к работе вольнонаемным лекарем в городской больнице.
27 января 1812 года Император Александр I утвердил Положение «Учреждение для управления Большой действующей армией».
В структуре управления обозначалась организация семи департаментов, одним из которых впервые стал Лекарский. В его структуре значились ДВА ОТДЕЛЕНИЯ.
Первое отделение выполняло функции врачебного дела, организацию приема на работу лекарей и их увольнение, а также обучение и распределение фельдшеров.
Второе отделение занималось исключительно аптекарскими делами и снабжением войск медицинской техникой.
Работая в городской больнице, я продолжал упорно познавать и совершенствовать используемые традиционные приемы лечения больных, особенно тех, которые поступали по разным основаниям и находились на излечении в хирургическом отделении. Я знал, что скоро мои медицинские навыки потребуются для защиты Отечества.
Помимо оттачивания профессиональных навыков лекаря, я упорно восстанавливал свою физическую форму, изрядно потрепанную болезнью. Кроме этого, Тагорка начал обучать меня основам Хатха-Йоги – этой древнейшей, отточенной тысячелетиями системе здоровья и долголетия, а затем и Раджи-Йоге — системе психической тренировки.
В полночь на 12 июня 1812 г. началась Отечественная война, которая традиционно именовалась в русской историографии — «Нашествием двенадцати языков» в связи с многонациональным составом армии Наполеона.
Причинами войны стали: отказ Российской империи активно поддерживать континентальную блокаду, в которой Наполеон видел главное оружие против Великобритании, а также его политика в отношении европейских государств, проводившаяся без учёта интересов России.
До начала Отечественной войны 1812 году русская армия была профессиональной, комплектовалась за счёт рекрутских наборов. На воинской службе рекруты находились 25 лет. Офицеры — дворяне, тоже служили всю свою сознательную жизнь. При такой системе, армия была обучена очень хорошо, это были действительно профессионалы.
18 июля 1812 года, Император Александр I издал «Манифест о созыве земского ополчения против наполеоновской агрессии».
Основную массу ополчения составили крестьяне, и никакого принципа добровольности не было. Собирали их так же, как и рекрутов.
О том, кого из крестьян послать в ополчение, чаще решал помещик, вольноотпущенные крестьяне решали сами. Дворяне и мещане добровольно принимали решение о вступлении в ополчение. Трое вольнонаемных коллег-лекарей из городской больницы, среди которых были я, Генрих и Вольф Эмиц записались добровольцами.
Мы вошли в Штат полевого лазарета Селенгинского пехотного полка. Поскольку я имел диплом лекаря, то мне присвоили звание: Медицинский лекарь 2 класса.
Перед отъездом в войска, я продал наш дом в Тобольске, заплатил моим вольноотпущенным слугам, Митьке, Марфе и Тагорке, за работу и передал им рекомендательные письма. Митька и Марфа ушли, сообщив, что уже нашли работу на постоялом дворе. Тагорка же, оставшись со мною наедине, спросил:
— Господин, Арвид, что Вы намерены делать со шкатулкой?
— Тагорка, моя матушка, баронесса Магдалена-Шарлотта фон дер Пален сейчас находится в Санкт-Петербурге. Ты доставишь ей мое письмо, и шкатулку. В письме я указываю, что ты, Тагорка, Хранитель шкатулки. И будешь хранить ее до моего возвращения, находясь в имении деда Альт-Кустгоф. Если я не вернусь с войны, приказываю тебе: зарыть шкатулку в подвале дома в этом имении.
Я расстался с Тагоркой в Коломне, отправив его с купеческим обозом в столицу, Санкт-Петербург.
24 августа 1812 года Селенгинский пехотный полк, входивший в состав 23-й пехотной дивизии под командованием генерала Коновицина, прибыл к месту дислокации, на Багратионовы флеши, на их левый фланг, у старой Смоленской дороги.
26 августа, около 6 часов утра, Наполеон начал сражение за флеши. Две пехотные дивизии Жозефа Мари, графа Дессе и Жана Доминика Компана при поддержке 102 орудий атаковали Багратионовы флеши напрямую.
Все это время я работал в разных госпитальных палатках: накладывал шины, ампутировал раненые конечности, которые невозможно было сохранить, извлекал пули из тел… Мои подчиненные, санитары — нижние чины, работали со мною быстро и сноровисто. Раненных, после проведенных манипуляций, отправляли в тыл в санитарном транспорте — телегах.
В ходе битвы французские армии штурмовали флеши восемь раз.
Находясь под губительным огнем неприятельских батарей, расстреляв все патроны, селенгинцы под барабанный бой пошли в штыковую атаку.
Я был не последним среди солдат и офицеров полка, идущими на прорыв, сменил скальпель на шпагу и ринулся вперед со всеми своими подчиненными – санитарами…
Рядом просвистел снаряд…
Меня отбросило взрывной волной. В глазах начало темнеть. В последние мгновения меркнущего сознания, я изо всей оставшейся силы нажал указательным пальцем левой руки на яремную впадинку, где находился кулон Арвида — маленький невзрачный камешек… и провалился в небытие…
Когда я открыл глаза, надо мной сиял белый потолок госпитальной палаты. В окно светило заходящее солнце, я лежал в койке, рядом со мною, на стуле, сидел постаревший отец.
— Папа, я так счастлив видеть тебя, — прохрипел я. – А где дядя Арвид?
— Арвид… его больше нет. Он ушел за грань, когда ты, умирающий, вернулся… «Скорая помощь» у нас, как всегда опаздывала, поэтому Арвид, напрямую, без Обруча, передал тебе всю свою жизненную энергию, всю силу своей Души… Его сердце не выдержало…
— Папа, а какое сегодня число, какой месяц, год?
— Сегодня Значимый день, 6 сентября 1991 года. По радио объявили, что сегодня Государственный Совет СССР признал независимость Эстонской республики. Она стала независимым государством.
— А кто же теперь мы с тобой? – Иностранцы?
— Алекс, поживем…увидим… Ты главное…выздоравливай… А все остальное …потом…

Конец второй книги.

От автора: Написаны и опубликованы две книги в жанре «Исторического фэнтези» об истории дворянского рода Унгерн фон Штернберг (его северной ветви), начиная с «истоков». Я выполнила обещание, данное мужу, изложив собранный нами материал, руководствуясь крохами документов, рассказами родственников и семейными легендами. Благодарю всех читателей за интерес к поднятой исторической теме. Буду признательна за критические отклики и замечания как на сайте Пиши.ру, так и на e-mail: teiws@yandex.ru.