В запас: без Пенсии и права ношения Мундира. (Глава 1)

В Кобдо, где я, по-прежнему, исполнял должность «Сверхштатного» сотрудника при Консульском Конвое, в канун Нового 1914 года, мне вручили долгожданный Высочайший Приказ о зачислении Сотника (Поручика) Романа Унгерн-Штернберг в запас «БЕЗ МУНДИРА и ПЕНСИИ» и причислении меня к войсковому сословию по Забайкальскому казачьему войску…
Радость от того, что я официально ушел в отставку, сменилась непонятной тревогой. Чувство опустошенности почему-то наполнило душу. Передо мною остро встал вопрос дальнейшего моего пребывания в Монголии, так как работы «по профилю», мне, уже «гражданскому» лицу, никто не предлагал, особой «предпринимательской хваткой», имевшейся у некоторых офицеров-штабистов, я не обладал, денежное довольствие, выплаченное при увольнении, мой единственный источник дохода, таял на глазах. Спасибо сослуживцу, поручику Борису Резухину из Консульского Конвоя, который меня по-дружески поддерживал. Но садиться на шею приятелю было стыдно. Я метался в сомнениях …
В середине января 1914 года, от младших родственников: брата Константина и сводной сестры Ренаты Марии-Теодоры-Елизаветы, — с которыми у меня сложились теплые отношения, я получил через почтовую связь новогодние поздравления – ОТКРЫТКИ — это новое «рисованное» увлечение, пришедшее в Россию из Англии в конце прошлого XIX века.
А в конце января через канцелярию Консульского Конвоя от Фридриха из Варшавы мне передали письмо, которому я был искренне рад, так как писал кузен нечасто…
В письме он сообщал:
— …в Европе, все выше поднимает голову неприкрытая, оголтелая русофобия, особенно в Германии. Здесь, в Варшаве, появились «миссионеры», выделявшиеся даже среди наших гвардейцев превосходной «немецкой» выправкой, «косой саженью в плечах», открыто распространявшие, на всех публичных мероприятиях, слухи о готовности западных монархов «хоть завтра» начать войну с Россией и уже поющих победные реляции немцам. У австрияков такая же ситуация… и это несмотря на официальную позицию наследника Австро-Венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда, который недавно, на церемонии вручения Верительных Грамот аккредитованными дипломатическими представителями заявил, что возможное столкновение Австро-Венгрии и Германии с Россией — гибельно для монархий. Противостояние открывает путь революции… К сожалению, его высказывание, прозвучало «как глас вопиющего в пустыне»…Роман, я подал Всеподданнейшее Прошение об увольнении от службы в связи с домашними обстоятельствами. Уповаю на благополучное его рассмотрение и надеюсь на нашу встречу в Ревеле, куда я намереваюсь уехать к родителям после завершения всех своих польских дел. Ты нужен мне… С наступившим Новым 1914 годом! Храни тебя, Господь! Твой кузен Фридрих.
У меня тревожно заныло сердце от предчувствия приближавшейся Большой войны.
Письмо Фридриха поставило точку в моих колебаниях. Я понял, что наступило время возвращения домой, в Россию.

Глава 2
В апреле 1914 года я прибыл в Ревель с воинским эшелоном, перевозившим одну из частей Уссурийской бригады, менявшую свою дислокацию. Остановился в доме Отчима. Сам хозяин отсутствовал: полгода назад он уехал «на воды» в Баден-Баден. Когда вернется, домашним было неизвестно.
Мой брат, Константин, инженер путей сообщения на Николаевской железной дороге, убежденный холостяк, самостоятельно «хозяйничал» в доме.
— Роман, ты еще помнишь о нашем старом «родовом» особняке на окраине Ревеля?
— Ты о доме прадеда Отто-Рейнгольда?
— Да. Сейчас там живут родители Фридриха. Они переехали в Ревель из Дерпта.
— Константин, не знаешь: Фридрих вернулся?
— Он приехал вчера поездом. Я видел Фидриха на вокзале, когда дядя с тетей его встречали.
Лицо Константина помрачнело.
— Что-то случилось?
— Роман, боюсь, что Фридриха ты не узнаешь…
— Почему?
— По-моему, он очень болен… Душевно болен…
— А тебе не показалось? Возможно, Фридрих устал в дороге – путь от Варшавы до Ревеля не близкий. Кстати, Константин, у тебя есть номер домашнего телефона дяди?
— Да, коммутатор 12, номер 342-976.
На следующее утро, я позвонил по полученному номеру телефона.
— Алло…- раздался надтреснутый и, как мне показалось, старческий голос. Я растерялся.
— Простите… я хотел бы услышать баронета Фридриха Унгерн фон Штернберг.
Наступило продолжительное молчание, а затем глухо раздалось…
— Это я…
— Фридрих! Это я, твой кузен Роман! Ты не узнал меня? – с волнением воскликнул я.
— Узнал…- ответил он равнодушным голосом.
Я сделал вид, что ничего не заметил.
— Перед отъездом из Монголии, я получил твое письмо. Ты не против сегодня встретиться?
— Не против. Я буду ждать тебя в 3 часа по полудню в кафе Клейн (Klein) на улице Колпи, 25.
— Хорошо.
Я оторопел, услышав адрес, неужели это то — самое, кафе, в котором, спустя 60 лет, я, Алекс Ветров, встречусь с Эрикой? С волнением, войдя в кафе, я увидел похожие на прежние, из прошлой жизни, небольшие круглые столики с букетиками белых подснежников в маленьких вазочках. Они создавали уют, навевали спокойствие и воспоминания … Посетителей в этот час было немного, всего человек десять, в основном, женщины с детьми. Я осмотрелся, и обратил внимание на столик напротив окна, в углу зала, за которым когда-то сидел вместе с Эрикой. Столик не пустовал. За ним, в одиночестве, расположился худой ссутулившийся поседевший мужчина. Сконцентрировав свое внимание на его лице, я с трудом узнал знакомые черты своего кузена. Еле сдерживая себя от нахлынувшего волнения, я «метнулся» к нему через весь зал.
— Фридрих!
Он поднял голову. В меня вперились мертвенно пустые равнодушные глаза. Губы презрительно скривились. Не отвечая на приветствие, кузен произнес:
— Роман, почему ты так внимательно смотришь на меня. Ты тоже считаешь меня «душевнобольным»?-
— Фридрих, тебе не кажется, что оскорбляешь меня? Неужели ты забыл, что мы родственники? Нашу учебу в Павловском? Занятия с дядюшкой Львом Яковлевичем? И, наконец, нашу дружбу…
Фридрих надрывно закашлялся.
— Роман, знаешь, я не могу спать… Закрываю глаза, а передо мною лицо Аллоизы, я слышу гул Стоячей Волны и крики людей. Я стал бояться шума прибоя, вида кораблей в море и тем более совершать морские и даже речные прогулки. Я редко выхожу из дома… А ты, как я вижу, спокоен как скала и доволен жизнью… Какое тебе дело до моих переживаний…
Я понял, что жалеть его нельзя, давить на родственные чувства тоже нельзя, и тогда я решил немного рассказать о своей жизни после трагедии 6-летней давности …
— Фридрих, после нашего расставания, когда я приехал в Забайкалье, к месту службы, то, практически все свое свободное время убивал в пьянках. Как рассказывали мне офицеры-сослуживцы, во время «возлияний», я постоянно орал, что на наши головы сейчас упадет Стоячая Волна. А после, в пьяном угаре, я каждую молоденькую девушку называл Даниэллой, признавался ей в своих чувствах, и насильно тащил в «нумера». Во хмелю, перед моим взором постоянно вставали силуэты Аллоизы, Даниэллы и твой, прости, кузен, пустой взгляд… Фридрих, я не делился с сослуживцами своими переживаниями, поскольку считал их проявлением «душевной» слабости. Однако, инциденты, связанные с моими поступками под воздействием алкоголя, служили поводом к наложению командованием дисциплинарных взысканий, и негативно отражались на моем продвижении по службе. Фридрих, временами я был готов пустить себе пулю в висок…
— А что же тебя остановило и вывело из этого состояния? Новая любовь? Или «монархический» экстаз? По твоим письмам из Монголии я понял, что ты превратился в «воинствующего» циника!
— Возможно. Но это лучше, чем трагедизировать случившееся. Фридрих, в Монголии, на войне с китайцами, я видел близко и доблесть и смерть сослуживцев-офицеров и низших чинов, не «черни», а товарищей, казаков-разведчиков, прикрывавших своими телами меня, своего командира. Они могли бросить меня умирать, но не сделали этого. Конечно, гибель любимой – это невосполнимая утрата, боль Сердца. Но мы же, мужчины! Тогда, под свистом пуль, я, наверно, и стал воспринимать смерть не как неотвратимое «зло», а как завершение отведенного Мирозданием этапа существования моей бессмертной Души, подготовкой ее к новому перерождению…
Я проглотил застрявший в горле комок, достал сигарету, но закурить не смог: мои руки тряслись как у алкоша-пропойцы. Кузен заметил это, но ничего не сказал.
— Фридрих! Нам необходимо встряхнуться! Давай поедем куда-нибудь на отдых, например, в ту же Германию. И сами, на месте, убедимся в правдивости либо очередной «утке» наших «журналюг» о приближающемся апокалипсисе — «Великой Войне народов»…
— А куда конкретно, в какую «федеральную землю» Германии направим свой путь?
— Давай в Баварию. Баварцы во многом отличаются от немцев. Внешне среди них чаще встречаются брюнеты и шатены, а не блондины. Они более низкого роста и крепкого приземистого сложения. Их баварский диалект (Boarisch) существенно отличается от литературного немецкого (хохдойч). Совсем недавно, в конце прошлого века, баварцы имели шанс основать собственную государственность… Баварцы считают свою землю особенной и гордятся, что ее официальное «федеральное» название -«Свободное государство Бавария» (Freistaat Bayern)…
— То есть, по-твоему, Бавария – это государство в государстве?
— Ну, не знаю, можно ли так конкретно говорить. Однако, думаю, чтобы объективно оценить внутреннюю обстановку в Германии, отношение немцев к русским, лучше всего, находиться внутри нее, но не в центре, столичном регионе, а «на задворках», в той же Баварии. Кроме того, нам необходимо «привести в порядок» свою физическую форму – жизнь нас все-таки потрепала… Кстати, на Востоке, в Общественной библиотеке Благовещенска, я, не так давно, прочел рекламные статьи известных врача-бальнеотерапевта Карла Франца Даппера и видного психоаналитика доктора Георга Гроддека о восстановлении психологического состояния человека, попавшего в стрессовую ситуацию. Навел справки. У первого, в Баварии, курортном Бад-Киссингене, в собственности, есть небольшой санаторий «Даппер Хотел». А второй, проводит в нем постоянные консультации для пациентов и гостей. Отзывы неплохие. Подумай… Месячишко для «латания» здоровья, нам, резервистам, не помешает.
— Роман, прости, что усомнился в тебе, как ДРУГЕ. Думал, ты будешь меня успокаивать и жалеть… Я согласен! Мы едем! Надеюсь, что наши сборы будут не долгими…
— А сейчас, Фридрих, давай «по чашке чая»…
Я заказал знакомый, Алексу Ветрову, по названию из прежней жизни, карамельно-миндальный десерт и фруктовый чай.

Глава 3
В конце мая, солнечным утром, нас с Фридрихом встретил курортный городок Бад-Киссинген, расположенный в северной части Баварии, называемой Франконией, в среднем течении реки Франконская Заале, притоке реки Майна.
Санаторий «Даппер Хотел» считался новым, так как его строительство было окончено всего лишь десять лет назад, в 1904 году. В рекламных брошюрах он значился как бальнеотерапевтический курорт. Большое трехэтажное здание утопало в окружении цветущих садов и дарило атмосферу безмятежности. Санаторий был оборудован питьевыми галереями, бальнеолечебницами, бюветами, бассейнами, ингаляториями и т.д. В северной части санатория располагался старейший в Баварии целебный источник, Максбруннен, известный с 1520 года, и славившийся своими минеральными водами. Название источник получил в честь короля Максимилиана I Баварского в 1815 году. С точки зрения лечебных возможностей и приспособленных под проведение процедур оригинальных архитектурных решений, Бад-Киссинген превосходил даже всемирно известный курортный Баден-Баден.
Пациентами и гостями санатория, желавшими «спокойного» отдыха, были люди одного «круга»: представители европейской аристократии, политиков, военных, среди которых значились имена: Отто фон Бисмарка, королевы Пруссии, немецкого композитора Рихарда Штрауса и многих других.
Проводимые лечебные процедуры улучшили наше физическое и моральное состояние.
Мой кузен постепенно набирал вес, его кожа из серовато-желтой стала приобретать нормальный бледно-розовый оттенок, мелкие морщины на лице исчезли, плечи расправились, волосы на голове стали гуще и приобрели блестящий цвет.
Я замечал, как часто Фридрих вглядывался в толпу отдыхавших, ища кого-то глазами, особенно среди женщин, но каждый раз мне удавалось отвлечь его внимание на что-то другое: животных и птиц, рассказывая о смешных случаях, связанных с моим — псом Курцхааром — Мишкой и домашним беркутом Степкой. Их, к сожалению, уезжая из Монголии, мне пришлось оставить на попечении приятеля Бориса Резухина. Я рассказывал о смешных случаях на степной «лисьей» охоте. Вспоминал о первых занятиях с дядюшкой Львом Яковлевичем, когда он, с «мужским юморком» распекал нас за невнимание при распознавании минералов. По совету доктора Георга Гроддека, я старался не упоминать ни Аллоизу, ни Даниэллу…
Помимо лечебных процедур в залах «Брунненхалле», спроектированных мюнхенским архитектором Максом Литтманом, в городке «била ключом» обширная культурная программа: музыкальные вечера в Концертном зале Регентенбау, названном в честь принца-регента Баварии Луитпольда; оперные спектакли и балетные постановки в Куртеатре, построенном в 1904 году тем же мюнхенским архитектором Максом Литтманом; дегустации прекрасных виноградных вин в гостевом зале Винодельни Вейнстубе Ребсток (Weinstube Rebstock), на Кюрхаусштрабе (Kurhausstraße), 14.
Однако, наши «культвылазки», дарившие положительные эмоции, были омрачены двумя событиями, которые заставили вспомнить о цели нашего пребывания здесь, в Германии, и переходе из благостного режима «щенячего восторга» в режим «настороженности» и «глухой обороны»…
За неделю до окончания срока пребывания в санатории, в галерее Вандельхалле (Wandelhalle), ее концертном зале, мы слушали увертюру к опере Рихарда Вагнера «Нюрнбергские мейстерзингеры». В афише значилось, что выступление оркестра – единственное экспериментальное и пройдет в стиле АВАНГАРД. Этот рекламный «крючок» был проглочен меломанской публикой. В зале АНФЛАГ. Наши места были в середине третьего ряда. Обзор великолепный. Оркестр располагался на сцене, медленно «вращавшейся» вокруг своей оси, что придавало исполнению необычное завораживавшее мистическое звучание. Но меня насторожило другое, на одном из нотных пюпитров, стоявшим перед молоденькой скрипачкой, я увидел небольшой коричневый бочонок, похожий на тот, который выписывался врачами как лекарство, помогавшее человеку держаться на уровне «нормальной возбужденности», и продавался в аптеке санатория, — коричневый бочонок на один грамм наркотика — кокаина от немецкой фирмы «Марк». Я, Алекс Ветров, знал, еще по Афганистану, какое разрушительное действие оказывают наркотики на человеческую психику, поэтому понял, почему лица у оркестрантов – ничего не выражавшие маски… Звучание нот, в купе с техническим новшеством, «вращавшейся сценой», походило на «движение волоконных нитей» в процессе ткачества. Звуки музыки искусно свивались Дирижером в единый разраставшийся с каждым тактом «энергетический» сгусток, который, как призрачный туман, ОБВОЛАКИВАЛ И ПОДАВЛЯЛ ВОЛЮ слушателей «несокрушимостью» «Немецкого Духа». Финальную часть увертюры немецкая публика слушала стоя, гордо задрав подбородки, яростно сжав кулаки, агрессивно поглядывая на нас, «не немцев», продолжавших сидеть. Эмоциональное состояние слушателей-иностранцев, большей частью русских, сложно описать, оно было подавленным. Едва прозвучали последние такты увертюры, мы с Фридрихом, не желая «попасть под горячую руку» «наэлектролизованной» немецкой публики, сразу ретировались из зала.
Наконец, месячный срок пребывания в санатории подошел к концу.
В «Прощальный» вечер, в Бад-Киссингенском парке, собралось много народа, включая весь «отъезжавший домой» русский аристократический бомонд. Аллеи парка были убраны гирляндами и транспарантами. Со всех сторон гремела русская музыка. На Центральной площади парка располагались большие фанерные декорации, с высокой точностью изображавшие Московский Кремль, с его стенами и башнями, собором Василия Блаженного.
Когда зазвучала увертюра Петра Чайковского «1812 год», разразился грандиозный фейерверк, с пальбой пиротехническими ракетами. Огромная масса искр и огней с треском обрушилась на бутафорские фанерные сооружения. Начался пожар, который быстро разрастался. Однако Пожарная команда, непонятно почему, задерживалась… Присутствовавшая при этом «действе» немецкая публика кричала, вопила от восторга, когда при падении последней «Кремлевской» стены, над пеплом сгоревших декораций, под грохот апофеоза фейерверка загремел Немецкий Национальный гимн. Мы были поражены и молчали в недоумении. Об этом «прощальном» вечере в парке Бад-Киссингена также написал в своих воспоминаниях генерал от кавалерии А.А.Брусилов, который отдыхал в то же время, что и мы, но в другом санатории. Анализируя, прошедшие события, мы с Фридрихом пришли к однозначному выводу, что русские журналисты были правы в отношении нараставшей в немецком обществе антирусской истерии, и в том, что ВОЙНА НЕ ЗА ГОРАМИ. На следующий день мы выписались из санатория и срочным порядком возвратились домой в Россию, в Ревель.
Позднее я узнал, что по «аналогичному» сценарию «разрушения бутафорских декораций», прошли представления «немецкой мощи» в Баден-Бадене, Висбадене и Бад-Эмсе.

Глава 4
Прошла неделя после нашего возвращения.
28 июня 1914 года прозвучал выстрел в Сараево. Боснийский серб, 20-летний Гаврило Принцип, член тайной националистической организации «Млада Босна» застрелил наследника Австро-Венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу графиню Софию фон Гогенберг.
Реакция русской прессы на это событие в Сараево, была практически молниеносной: 29 июня — в газете «Новое время» опубликована статья «К кончине эрцгерцога Франца-Фердинанда», 30 июня — в газете «Русское слово» — статья «Злое дело», 02 июля — в газете «Русские ведомости» — статья «Трагедии венского Гофсбурга» и т.д. Во всех статьях, ведущие русские издания, последовательно, с «положительными» комментариями, обосновывали и защищали просербскую позицию. Журналисты жестко критиковали «венских шовинистов» за их нескрываемое желание «разобраться» с Сербией, «опасным дунайским соседом», именуемым в прессе «заразной болезнью», разъедавшей австро-венгерскую монархию. Акцентируя внимание читателей на «деталях» самого «местечкового» события — убийства, личности убийцы, журналисты не делали выводов, прямо затрагивавших интересы российской империи, и не выдвигали предположений о возможных глобальных последствиях инцидента, а также роли в нем, рвущейся к европейскому господству Германии, уже ведущей информационную войну против России.
28 июля 1914 года Австро-Венгрия ТЕЛЕГРАММОЙ объявила ВОЙНУ Сербии, и в ТОТ ЖЕ ДЕНЬ начала АРТИЛЛЕРИЙСКИЙ ОБСТРЕЛ Белграда. Сербское Правительство обратилось за поддержкой к России, как гаранту мира по Сан-Стефанскому мирному договору и Берлинскому трактату 1878 года. Кроме того, реакция России была важна Сербии и потому, что длительные торгово-экономические отношения и двусторонние договоры по вопросам судоходства по Дунаю приносили казне обоих государств существенную прибыль. Более того, незадолго до официального объявления Австро-Венгрией войны Сербии, в начале июня 1914 года, между монархами, Королем Сербии Петром 1 Карагеоргиевичем и Российским Императором Николаем II, были подписаны Договоренности об оказании Россией военной, военно-технической и гуманитарной помощи Сербии при ЛЮБОМ развитии ее конфликта с Австро-Венгрией. Безусловно, Договоренности не были полновесным договором, но нельзя «уничижать» достоинство монарха. Поэтому, 29 июля 1914 года Россия, верная своим «монаршим» договоренностям, направила в Берлин Ноту протеста, с требованием о прекращении Германией военных действий против Сербии. В документе указывалось, что в противном случае Российская империя вправе объявить у себя частичную мобилизацию. Однако ответа на российское обращение из Берлина не последовало. Тогда же был обнародован Высочайший Манифест. В его тексте указывалось, что
— Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования. Презрев уступчивый и миролюбивый ответ Сербского Правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда… Вынужденные принять необходимые меры предосторожности, Мы (НиколайII) повелели привести армию и флот на военное положение, но дорожа кровью и достоянием Наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров… Однако, союзная Австрии ГЕРМАНИЯ, ВОПРЕКИ НАШИМ ЗАВЕРЕНИЯМ…что ПРИНЯТЫЕ МЕРЫ отнюдь НЕ ИМЕЮТ ВРАЖДЕБНЫХ ЕЙ(Германии) ЦЕЛЕЙ, стала домогаться немедленной их отмены …
29-30 июля 1914 года в Российской Империи была объявлена Всеобщая мобилизация, а 01 августа 1914 года — Посол Германии вручил в Министерстве иностранных дел Российской империи официальную НОТУ ОБ ОБЪЯВЛЕНИИ ГЕРМАНИЕЙ ВОЙНЫ РОССИИ.

Глава 5
С начала войны, страна испытала необычайный подъем патриотических чувств. Толпы народа всякого звания и положения ходили по улицам с царскими портретами и флагами. Прибалтийские немцы и шведы не были исключением. Однако, НЕСМОТРЯ НА ПАТРИОТИЧЕСКУЮ ПОЗИЦИЮ, которую заняло остзейское дворянство, в России ВСПЫХНУЛА ВОЛНА ШПИОНОМАНИИ, которую нельзя было игнорировать. Поэтому для остзейцев-офицеров императорской армии, было ЖЕЛАТЕЛЬНЫМ уехать из столичного региона в ДЕЙСТВУЮЩУЮ армию.
01 августа 1914 года, я со своими родственниками: кузеном Фридрихом и младшим братом Константином, прибыли на Сборный пункт запасников в Ревеле, из которого я был направлен в 34-й Донской Казачий полк 5-ой армии, которая вела бои в составе Юго-Западного фронта в Галиции. Фридрих и Константин – были направлены во 2-ю действующую армию генерала А.В.Самсонова — Лейб-гвардии Кексгольмский полк 3-ей Гвардейской пехотной дивизии 23-го армейского корпуса, где ранее проходил службу Фридрих.
Наше пребывание в действующей императорской армии сложилось по-разному.
По прибытии к месту службы, в 34-й Донской Казачий полк, и представлении командиру полка Войсковому Старшине (Подполковнику) Грекову Сергею Матвеевичу, у меня состоялся с ним небольшой, но важный разговор.
— Ваше Высокоблагородие, сотник Унгерн фон Штернберг прибыл для дальнейшего прохождения службы.
— Проходите… Господин Сотник. Мы здесь с Вами tet-a-tet, поэтому предлагаю перейти к общению без официоза и… Присаживайтесь…
— Благодарю Вас, Сергей Матвеевич.
— Роман Федорович… сегодня, на фронте и в тылу, из-за пропагандистских действий неприятеля, сложилось негативное отношение к подданным империи нерусской национальности, особенно к немцам. Это отношение «активистов» — псевдо патриотов целенаправленно перерастает в погромы и убийства иноверцев. Чтобы не было между нами недопонимания, сразу хочу уведомить Вас, что я не поддерживаю подобных «выступлений» в обществе, и тем более в армии, потому что «игры» в «предателей и изменщиков» «разъедают» не только существующее между людьми доверие, которым сильно государство, но и подрывают сами его устои… А это — прямой путь к революции… Не скрою, я ознакомлен с Вашим Личным делом, положительными характеристиками Ваших непосредственных начальников и отзывами сослуживцев и подчиненных. Надеюсь, что упоминание в некоторых отзывах о Вашем «неспокойном» характере, не будет являться помехой в несении Вами службы в моем полку, в это тяжелое для нашего Отечества время. Зная Ваши «увлечения» индивидуальными «рейдами» в тыл противника, думаю, что они не будут противоречить сложившейся на фронте обстановке. И еще… в связи с гибелью командира развед.команды полка, Вам придется временно принять руководство на себя. Легкой жизни не гарантирую. Полагаю, что я ясно выразился и поставил точки над «i». Если у Вас нет вопросов, — считаю разговор оконченным.
— Благодарю Вас, Ваше Высокоблагородие, за понимание. Оно важно для меня…
Я вышел от командира полка обескураженным, так как не ожидал подобного разговора.
Офицеры-сослуживцы полковой разведывательной команды, в основном недавние выпускники военных училищ, встретили меня настороженно, и не только из-за немецкой фамилии, а в связи с моим назначением ВРИО командира команды вместо погибшего. В силу своего характера, возраста (почти 29 лет!), наличия боевого опыта, которого у большинства молодых офицеров не имелось, я, сразу взялся за дисциплину, «начал указывать» на нарушения, в том числе, подгонке экипировки уходивших в рейды, на «недопустимость» использования во время рейдов в тылу противника, «для себя» пахучих веществ, например, одеколона, алкоголя и наркотиков. Мои «благие порывы» вызвали у молодых офицеров «всеобщее» возмущение, что чуть не привело меня к дуэли с хорунжим (подпоручиком) графом Н.Побелидзе, метившим на место командира развед.команды. Прибывший «на разборку», командир полка быстро с нами разобрался, пригрозив обоим трибуналом, при нарушении в «следующий» раз Высочайшего запрета. Через два дня, командир полка, присутствуя на занятиях офицеров развед.команды по физической подготовке, обратил внимание на их слабое знание приемов рукопашного боя. Мне было приказано продемонстрировать свое умение. Демонстрацию приемов я провел в «связке» с казаками «двойки», постоянно сопровождавшими меня в развед.рейдах. Мой официальный оппонент граф Н.Побелидзе назвал наши действия в спарринге – «цирком» и «добровольно» вызвался показать свои «умения» в «единоборствах». Однако, сначала я, а потом казаки из моей «двойки» «мягко» «намяли» ему бока. А к командиру полка «улетела» жалоба от анонимных «доброжелателей», указывающих на провоцирование мною низших чинов к «унижению» «достоинства» офицерского корпуса. И если бы не свидетели, подтвердившие «добровольность» участия хорунжего Н.Побелидзе в спарринге, то трибунал был бы мне обеспечен. Чтобы снизить накал страстей в развед.команде, по устному распоряжению командира полка, мне пришлось включить хорунжего в свою группу, в «индивидуальный» рейд в тыл. В ходе выполнения задания, мои казаки, спасли жизнь Н.Побелидзе, не применяя, в силу сложившейся обстановки, ни огнестрельного, ни холодного оружия, используя лишь приемы рукопашного боя. По возвращении из рейда, в отчете командиру полка о его результатах, Н.Побелидзе дал объективную оценку своим действиям, чуть не приведшим к его собственной смерти и срыву выполнения задания. Граф высказался за необходимость в проведении совместных тренировок с нижними чинами в целях подбора кандидатов в личную «двойку» для дальнейшего участия в разведывательных операциях в тылу противника. Самой приятной для меня неожиданностью, было принесение хорунжим Н.Побелидзе публичного извинения мне, как наставнику по рукопашному бою, за свое «недостойное» поведение. «Покаяние» состоялось на построении молодых офицеров перед проведением мною занятий по диверсионной работе.
26 октября 1914 года, в ходе «индивидуальной» разведки, в практической близости от окопов противника, у фольварка (хутора) Подборек административного округа Гмина Рытвяныу, в южной Польше, под непрерывным ружейным и артиллерийским огнем, мне удалось своевременно передать командованию сведения о местонахождении неприятеля, скорректировать залпы русских артиллерийских батарей по дотам и пулеметным гнездам в двух-километровой линии германских траншей. Использование данной информации принесло успех в общем наступлении корпуса.
За эту «вылазку» я был награжден ПЕРВОЙ БОЕВОЙ НАГРАДОЙ – Орденом Святого Георгия 4-й степени. Она была самой почетной в Российской империи и самой дорогой для меня из всех, полученных позднее, наград. В период за 1914-1917 годы кавалерами Ордена Святого Георгия 4-й степени стало всего 3504 человека.

Глава 6
Фридрих и Константин сражались в составе Лейб-гвардии Кексгольмского полка под командованием генерал-майора Александра Михайловича Малиновского.
В соответствии с Планом наступательной Восточно-Прусской операции, разработанному Ставкой под руководством Верховного Главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича, двум армиям, входившим в состав Северо-Западного фронта: 1-ой – под командованием генерала П.Ренненкампфа, развёрнутой по реке Неман в районе Ковно, и 2-ой — под командованием генерала А.В.Самсонова, в подчинение которой входили крепости Гродно, Осовец, Новогеоргиевск, — надлежало соединиться в единую ударную группировку и разгромить 8-ую германскую армию, сосредоточенную в Восточной Пруссии.
4-го и 7-го августа 1914 года, первой вступила в соприкосновение с противником, 1-ая армия, которая во встречных сражениях нанесла поражение основным силам 8-ой германской армии и заставила ее отступить «К ВИСЛЕ».
Командующий Северо-Западным фронтом, генерал Я.Г.Жилинский, получив это сообщение, единоличным решением, без согласования с командующими армий, без анализа разведданных по всему фронту, без уведомления Ставки об изменениях в ранее утвержденном плане наступательной операции, счел ИСПОЛНЕНИЕ ранее поставленной задачи по объединению 1-ой и 2-ой армий в единую ударную группировку – НЕЦЕЛЕСООБРАЗНЫМ. В связи с этим, Командование фронтом поставило перед 1-ой армией новую задачу: отсечь «отступившие» «ЗА ВИСЛУ» основные силы 8-й германской армии от ее Кёнигсбергской группировки, находившейся в городе, и уничтожить ее. Решение, принятое Командующим Северо-Западным фронтом Я.Г.Жилинским, привело к тому, что русские армии стали наступать по РАСХОДЯЩИМСЯ направлениям, и между ними образовалась огромная брешь в 125 километров.
Командование 8-ой германской армии воспользовалось образовавшимся разрывом между русскими армиями, и беспрепятственно перебросило почти все свои резервы против 2-ой армии генерала А.В.Самсонова.
Для 2-ой армии наступили дни тяжелых оборонительных боев. Кексгольмский полк, в котором сражались Фридрих и Константин, находился в центре армейской группировки, прикрывая 15-й и 23-й пехотные корпуса. 27 августа полк получил приказ: обеспечить отход 15-го армейского корпуса в тыл русских войск. Под натиском двух пехотных дивизий 8-ой германской армии, 27-29 августа, в тяжелых боях полк выполнил поставленную задачу и дал возможность отойти разбитому 15-му армейскому корпусу в русский тыл. Сам полк, насчитывавший к тому времени, всего около 8 рот оставшихся в живых гвардейцев, отойти не успел и оказался в окружении.
В ночь с 29 на 30 августа 1914 года, на закрытом собрании немногочисленных, оставшихся в живых офицеров-кексгольмцев, под председательством командира полка генерал-майора Малиновского А.М., были приняты решения: срезать полотнище Боевого знамени полка с древка, назначить одного из офицеров вынести полотнище знамени из окружения, сохранить древко знамени с навершием, упаковав его в чехол. Представлять древко с навершием в зачехленном виде, при построении личному составу полка, разбиться личному составу рот на мелкие группы и пробиваться из окружения.
Вынести полотнище Боевого знамени из окружения, командир полка поручил подпоручику Константину Анучину, высокому и очень худому молодому человеку, обмотав знамя вокруг его тела, дабы «никому не бросалось в глаза». Для сокрытия факта снятия с древка Боевого знамени, был назначен «фиктивный» знаменщик легкораненый поручик Фридрих Унгерн фон Штернберг, а ассистентом к нему приставлен унтер-офицер Константин Унгерн фон Штернберг. Для поднятия духа у личного состава полка, знаменщик на построении «демонстрировал» зачехленное древко, которое было опечатано гербовой сургучной печатью полка.
На рассвете, 30 августа, у деревни Валлендорф, командир полка вновь созвал офицеров. В их присутствии, древко знамени было уничтожено, а навершие закопано в землю. На своей карте командир отметил это место захоронения атрибутов полка как место «схрона».
Перед прорывом Фридрих и Константин обменялись письмами к родным со своей «последней волей». Решили, что во время атаки будут держаться вместе, при этих словах, Фридрих показал Константину небольшой кусочек синего шелка от полотнища полкового знамени, ранее находившегося на древке.
Группа Кексгольмцев, в которую вошли Фридрих и Константин, огибая неприметный хутор, неожиданно наткнулась на немецкую заставу. Группа была обстреляна из окопа пулеметной очередью. Понимая, что в случае поимки, оставшиеся в живых шесть человек будут расстреляны, Фридрих, «ящеркой» подполз к кустам вблизи немецкого окопа. В наступившем затишье, неожиданно для всех, в прыжке «достал» пулеметчика, перезаряжавшего оружие, одним ударом клинка своего именного офицерского кортика в шею, но сам не уберегся от штык-ножа в спину, ринувшегося на него второго «пулеметного» номера. Константин, увидевший случившееся, повторил прыжок Фридриха, и убил немца «засапожным» штык-ножом. Перевернув кузена на спину, Константин смог расслышать только его последние слова: «Бегите, возьми знамя…» Из разжатого кулака умирающего кузена выпал окровавленный скомканный клочок бумаги — письмо родным, из которого виднелся кончик синего шелка… Он улыбнулся и… «от бледных уст улыбка отлетела». Константин со слезами на глазах, осторожно закрыл глаза Фридриху. Своей смертью Фридрих Унгерн фон Штернберг дал возможность оставшимся в живых, троим Кексгольмцам, пробиться из окружения.
5 октября 1914 года генерал Б.В.Адамович, принявший в Варшаве остатки Кексгольмского полка, писал в записке на имя Верховного Главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича:
— …всего из полка в Россию пробилось 6 офицеров и около 400 солдат. Один из офицеров передал мне запятнанный кровью, небольшой обрывок синего полотнища Боевого знамени полка, снятого с древка, и отданный ему перед смертью знаменщиком поручиком Фридрихом Унгерн-Штернберг…
По действовавшему Положению, войсковая часть, утратившая Боевое Знамя, подлежала расформированию. Однако Кексгольмский полк явился исключением из этого правила и не был расформирован, так как в начале войны вступил в боевое соприкосновение с противником под своим старым наименованием – Лейб-гвардии Кексгольмский Императора Австрийского полк и с его Боевым знаменем. В связи с этим, и во исполнение Высочайшего Указа Императора Николая II от 21 мая 1883 года «О Боевом Знамени воинской части», СТАРОЕ НАЗВАНИЕ ПОЛКА — Лейб-гвардии Кексгольмский Императора Австрийского полк – заменялось НА НОВОЕ — Лейб-гвардии Кексгольмский полк Российской Императорской гвардии, которому БЫЛО ПОЖАЛОВАНО НОВОЕ Боевое Знамя.
29 июня 1916 года — в день святых Первоверховных апостолов Петра и Павла состоялся последний, проведённый в соответствии со старинными традициями, полковой праздник Лейб-гвардии Кексгольмского полка. В канун праздника, по его петроградскому адресу: Конногвардейский бульвар, 4, — в старинные казармы неподалёку от Сената и Исаакия, — пришли многочисленные поздравления от ветеранов Кексгольмцев, оставшихся в живых, членов Императорской фамилии и приветствия от других полков императорской гвардии.
А уже 15 июля 1916 года Лейб-гвардии Кексгольмский полк Российской Императорской гвардии имел честь первым, из всей русской императорской гвардии, пойти в атаку, открывая наступление общим направлением на Ковель.

Глава 7
В начале ноября 1914 года, после моего награждения Орденом Святого Георгия 4-ой степени, отношение сослуживцев-офицеров стало потихоньку меняться: меньше «косых взглядов в спину», сплетен о моих, якобы, мистических, одиночных вылазках, разгульной жизни, пьяных дебошах и отсутствии постоянной «дамы Сердца»….
Но шпиономания никуда не делась. И чем серьезнее были НЕУДАЧИ на фронте, в ходе боев 1914 года, тем больше они порождали суеверий о шпионах, как в армии, так и в тылу. В обществе, включая и армию, нагнеталась тяжелая атмосфера «общего предательства». Вновь вспыхнуло недоброжелательство ко всему немецкому. Все немецкое порицалось. Даже столица государства Санкт-Петербург была переименована в Петроград.
Мне повезло. В полку, благодаря поддержке командира 34 Донского Казачьего полка подполковника С.М. Грекова, удачным, без потерь, «вылазкам» составов (1офицер+2нижних чина) разведывательной команды, — злопыхательство в мой адрес от «круживших воронами» недоброжелателей, сводилось на «нет». Однако, я понимал, что это «везенье» не может быть «вечным»…
Как-то вечером, после возвращения с задания, меня вызвал командир полка.
— Роман Федорович, я прочел Ваш письменный отчет… Что ж, Все по существу, кратко, без пафоса и лизоблюдства. Буду с Вами откровенен. Я доволен Вами. Но вызвал по другому вопросу… В расположение армии прибыл 1-ый Нерчинский казачий полк Уссурийской конной бригады Забайкальского войска, к которому Вы были причислены при увольнении в запас.
От удивления мои брови поползли вверх.
— Не удивляйтесь, — продолжил он. – Это уже несекретная информация. Я всегда был с Вами предельно честен и откровенен, поэтому прошу и сейчас меня выслушать. Роман Федорович, настало время нашего расставания. Мне, как командиру, горько терять Вас, перспективного офицера, однако, в целях Вашей безопасности, усиливающемуся на меня, как командира полка, давлению со стороны «псевдо русских» патриотов, предлагаю сейчас здесь написать Прошение о своем переводе в Забайкальское казачье войско, к которому Вы были причислены, и подать его мне.
Не раздумывая, я выполнил требование командира, передал ему Прошение, на котором он тут же поставил свою резолюцию и, вызвав адъютанта, приказал направить «срочное» сообщение в штаб…
Подойдя ко мне, обогнув свой непомерно громадный стол, командир обнял меня и тихо сказал:
— Удачи, РЫЦАРЬ! Твоя Звезда не знает заката…
А затем, уже громко добавил:
— Вы свободны.
На негнущихся ногах, шатаясь как пьяный, я вышел из кабинета командира полка. Это была последняя моя встреча с Войсковым Старшиной (Подполковником) Грековым Сергеем Матвеевичем. Позже я узнал, что Высочайшим приказом в конце ноября 1914 года он был УВОЛЕН В ОТСТАВКУ «по домашним обстоятельствам с МУНДИРОМ», но без пенсии…

Глава 8
С 1 декабря 1914 года я был прикомандирован к 1-му Нерчинскому казачьему полку Уссурийской конной бригады, которая действовала в составе Северо-Западного фронта, севернее Варшавы, в районе Цеханова и Млавы.
Боевые действия воюющих сторон отличались высокой динамичностью, из-за сосредоточенных здесь значительного количества кавалерийских частей. Задачей нашей разведывательной команды полка была глубокая разведка по выявлению местонахождения германских оперативных объединений смешанного состава со значительным удельным весом мобильных войсковых групп.
Во время возвращения моей группы из очередного задания, один из «двойки», казак Андрей Пахомов, был ранен и отправлен в госпиталь небольшого городка Цеханов Плоцкого воеводства Мазовии, находившийся в 30 километрах от расположения полка, в междуречье маленьких речушек Лыдыне и Соне. Получив разрешение командира полка Полковника Жулебина Пётра Петровича, я со вторым номером «двойки», казаком Курбановым Ильей, отправился в Цеханов, проведать раненного.
27 марта 1915 года. День был ясный. На небе небольшие перистые облака. Солнышко хорошо припекало. Хотелось прилечь на молодую зеленую травку. Идиллия и только…
Но вдруг, проделав уже половину пути, я услышал «трубный» гул немецких аэропланов, лёгких бомбардировщиков К-2, недавно появившихся в зоне действия Северо-Западного фронта, и поступивших на вооружение германских ВВС в конце 1914 года. Аэропланы имели дальность полета 450 километров, с бомбовой нагрузкой до 100 кг. Об этих технических характеристиках рассказал мне офицер контрразведки, который показал и фото бомбардировщика.
Заговорила наша зенитная артиллерия. Однако завеса от поднимавшегося черного дыма, быстро распространявшихся пожаров, прикрывала германские аэропланы, которые после бомбометания ныряли в его пелену и уходили от залпов зениток.
Никаких крупных воинских соединений, заводов, производивших вооружение, в округе не было. В самом Цеханове, многие горожане, благодаря обилию хорошей глины, занимались приготовлением домашними средствами и в обыкновенных кухонных печах, разной глиняной посуды, имевшей порядочный сбыт в пределах воеводства.
Какова же была цель бомбардировки городка, населенного польско-еврейской беднотой и наводненного ранеными? Очевидно, только одна — чисто террористическая – убийство и устрашение.
Бомбометание продолжалось как будто целую вечность… Сбросив запас бомб, по моим грубым подсчетам, около 250 штук, самолеты скрылись в облаках. Мы мчались «во всю конскую прыть» в город. Военный госпиталь находился на его окраине. Подскакав к остаткам госпитального забора, с ужасом увидели руины здания госпиталя. Мы спешились и ринулись к небольшой группе людей, вытаскивавших из-под груды кирпичей еще живых раненых и тела убитых. Сколько времени мы участвовали в совместной «работе» с группой «спасателей» — простыми горожанами, не помню. Очнулся я от того, что кто-то сильно сдавил мне кисть руки. Взглянув, увидел человека в разодранной одежде и в окровавленных бинтах. Его черное от копоти лицо расплылось в улыбке. Это был первый номер моей «двойки» казак Андрей Пахомов, к которому мы ехали, чтобы проведать.
— Ваше благородие! Господин Сотник! Я знал, что Вы не бросите меня, — говорил он хриплым голосом, и нескрываемые слезы пробороздили «траншеями» его впалые щеки.
Я сам был готов разрыдаться, но сумел подавить в себе эти нежданные эмоции. В это время второй номер «двойки», казак Курбанов, увидев нас, вдруг схватил в охапку проходившего мимо него, щуплого человека небольшого роста, с вылезшими из-под еврейской шапочки, «кипы», седыми кудрями. На нем висела балахоном какая-то грязно-серая окровавленная хламида, на носу, на одной душке, красовались круглые очки. Человек начал сопротивляться, но Илья взвалил его к себе на плечо и широкими шагами направился к нам.
— Это ДОХТУР! Я ему сказал, что если он не спасет Андрюху, то я сверну ему шею!..
— Илья, отпусти его…По-моему, он тоже ранен.
Невольный пленник закряхтел, когда казак спускал его на землю.
— Дохтур, а ты не сбежишь?
— От тебя, дубина стоеросовая, не убежишь… Ишь, наел кулачищи! – заворчал лекарь.
Оглянувшись, вокруг, доктор увидел, что мы здесь одни — живые. Спасатели куда-то ушли. Вокруг нас – только трупы.
— Что ж, представлюсь, — наконец на выдохе сказал доктор. — Я лекарь 2-го ранга, Марк Тимофеевич Ланцков.
— Я командир разведгруппы Нерчинского полка сотник Роман Унгерн-Штернберг.
— Где Наш больной?
-Дохтур, он здесь, лежит на одеяле.
Ланцков приблизился к закопченному лицу Пахомова.
— Так-с, это же господин казак, по «имечку» Андрей. Я его вчера оперировал. Он молодец! Даже не пискнул, когда пришлось в нем поковыряться без «морфина». Ну, как, дружок, ты себя чувствуешь?
— Живой…
— Что ж, давай посмотрю на твои швы… Господа, острый нож есть?
— Дохтур! Ты чаво удумал?
Тут к нам подбежала худенькая девушка-подросток, похожая на Марка Тимофеевича.
— Папа, тебе нужна моя помощь?
— Лизок, срочно все для перевязки. Видишь, господа спешат…
Девушка отскочила от отца и исчезла в мгновение ока. Минут через 10, она вернулась, таща перед собой в руках тяжелый саквояж. Доктор с помощницей быстро управились с перевязкой. Андрей терпеливо вынес все манипуляции, только под конец, его повело, но Лизок сунула ему под нос какой-то пузырек, от едкого запаха которого не только у Андрея, но и у меня с Ильей глаза округлились, и их заволокла «слезная» пелена. Когда мы проморгались, Марк Тимофеевич сказал:
— Теперь, сотник Роман, передаю Вам в руки этого Анику-Воина. В добрый путь!..
— А как же Вы?
— У нас еще здесь дела… Отчет надо для начальства составить, — и он тихо засмеялся. – Вы только не сажайте бойца верхом, ему еще нельзя. У него постельный режим! Надо найти телегу и везти его в ней.
Телега нашлась тут же. Она скромно стояла за уцелевшим углом здания госпиталя. Илья впряг в нее своего коня и стал вытаскивать из телеги какие-то мешки. Разорвав один, замахал рукой, привлекая мое внимание.
— Ваше благородие! Господин Сотник, что я здесь нашел! — зашептал взволнованный Илья.– Контрабанда! Вот же, «песьи» дети!
Я подошел и увидел новые охотничьи сапоги Maine Hunting Boots американской компании L.L.Bean. Такие я видел в обувном магазине в Бад-Киссенгене. Сапоги были всепогодными. Зимой резиновая подошва не пропускала воду и не позволяла охотнику поскользнуться на голой земле. Стоили сапоги очень дорого, в переводе на рубли – 27 рублей. Мешки с сапогами горкой заполняли всю телегу. Я даже присвистнул от удивления.
— Илья! Эту «обувку» необходимо схоронить до поры, до времени. Сапоги нам еще пригодятся в вылазках… Никто не должен знать о товаре, иначе пойдем под трибунал как мародеры, и ничего не докажем…
— Роман Федорович, сделаю в лучшем виде. А Андрюху возьмем в «долю»?
— Илья, не будь скрягой! Если бы мы не приехали проведать Пахомова, то этого «добра» бы не нашли!
Уложив Андрея в телегу, поверх мешков с сапогами, прикрытыми грязными шинелями, и укрыв раненого найденными грязными одеялами, мы отправились домой…

Глава 9
Приехав в полк и передав Пахомова с «рук на руки» в сан.часть, я сразу, не заходя в команду, отправился на доклад к командиру полка. Он был не в духе.
— Где Вас носит, Сотник? Почему в таком непотребном виде? Вы весь пропахли костром! Неужели, готовя шашлык, Вы его обмахивали всем мундиром?
— Ваше Высокоблагородие! По Вашему распоряжению, я вместе с сопровождающим меня вторым номером «двойки» казаком Курбановым, направлялся в госпиталь Цеханова, проведать своего бойца – казака Пахомова. В пути мы наблюдали бомбардировку городка аэропланами противника. Мы прибыли в Цеханов сразу после бомбежки, где помогали спасательной команде извлекать из-под обломков здания госпиталя раненых и убитых. Казак Пахомов был найден живым. Поскольку здание госпиталя уничтожено, то после перевязки бойца и по настоянию лекаря 2-го ранга, Ланцкова, был вынужден, забрать раненого с собой. В настоящее время боец находится в санчасти полка.
— Хорошо… — взгляд командира потеплел. – Получен приказ из Штаба армии. Силами нескольких разведгрупп нашей бригады, найти и, по возможности, уничтожить аэродром базирования германских аэропланов. Завтра, в 5-00, в Штабе бригады Вы получите конкретное задание. Все. Свободны.
— Так точно, — ответил я, и отправился в расположение команды, в снятый для «постоя» дом.
На следующее утро, 28 марта, меня, еще до рассвета, разбудил денщик. Моя почищенная и отглаженная одежда висела на плечиках на дверце шифоньера, рядом стояли начищенные сапоги. Умылся, побрился, привел себя в «надлежащий вид», бархоткой прошелся по Ордену Святого Георгия 4-ой степени, висевшему на груди кителя мундира, и размеренным спокойным шагом пошел в расположение командования бригадой.
В кабинете командира бригады генерал-майора Крымова А.М., помимо него, меня ждали двое незнакомых «щеголей». Оба в черных кожаных куртках и шароварах, заправленных в хромовые сапоги, черных пилотках, на кокардах которых сиял авиационный знак из оксидированного серебра — Двуглавый Орел, с распростертыми крыльями, державшим в лапах пропеллер и меч, с повязанными на шее, белыми шелковыми шарфами. Одному было примерно лет 35-40, а второму – лет 20. Младший был щуплым, небольшого роста, с незапоминающейся внешностью, но «блондин», он «ютился» около окна. Старший, красавец-шатен, «косая сажень в плечах», с серебристыми, в волосах, ниточками седины, вальяжно, по-хозяйски, располагался в гостевом кресле и покуривал заокеанскую сигару. Он смутно кого-то мне напоминал.
— Ваше Высокоблагородие! Сотник развед.команды 1-го Нерчинского казачьего полка Унгерн фон Штернберг явился по Вашему приказанию.
Лицо старшего «Летуна» побледнело, но ни выражение лица, ни его поза не изменились.
— Проходите, Сотник. Хочу представить Вам Командира 1-го дивизиона Брест-Литовского авиаотряда поручика Эрнста Унгерн фон Штернберг. При выполнении поставленной задачи, Вы поступаете в его полное распоряжение.
Летун не шелохнулся.
— Так точно, — ответил я,- склонив голову, насколько позволял этикет.
— Полагаю, Господа, Вам необходимо перейти в «отведенный» Вам кабинет, для уточнения моментов совместной работы, — чему-то улыбаясь, произнес Крымов.
— Благодарю Вас, Александр Михайлович. Надеюсь на продолжение нашего полноценного сотрудничества, — пробасил «Летун», легко поднявшись с кресла. Он церемонно поклонился командиру бригады и вышел, гордо продефилировав перед моим носом. Мне не оставалось ничего другого, как сказать,
— Так точно, Ваше Высокоблагородие! — развернуться на каблуках и отправиться, под сверлящим спину взглядом командира бригады, вслед за «Летуном».

Глава 10
Мы вдвоем вошли в небольшой кабинет, расположенный напротив кабинета командира бригады.
В середине комнаты стоял большой стол, практически занимавший все помещение, у стен ютились три «венских» стула, окно было «наглухо» задрапировано плотными зелеными шелковыми шторами. В углу стоял стальной дорожный сундук-сейф производства Петроградского Чугуннолитейного и механического завода Франца Карловича Санъ-Галли, называемый «полковой кассой» со стандартными размерами, ДШВ(см): 51х34х21, — и весом около 14 кг.
На столе лежала, покрывавшая его, как скатертью, подробная топографическая карта местности театра военных действий Северо-Западного фронта, испещренная разноцветными линиями.
— Так… значит, ты – тоже Унгерн-Штернберг? Как твое имя, родовое имя…
— Ро́берт Ни́колаус Максими́лиан (Рома́н Фёдорович) У́нгерн фон Ште́рнберг.
— Значит ты мой двоюродный племянник…Имя твоего отца?
— Федор Робертович (Теодор-Леонгард-Рудольф) Унгерн фон Штернберг.
— А я Эрнст Павлович (Карл Густав Эрнст Густавов-Павлов-Готлибов) Унгерн фон Штернберг.
— Кого из Штернбергов ты знаешь?
— Дядю Эвальда Эвальдовича Унгерн-Штернберг, его сына Фридриха, дядю Льва Яковлевича Унгерн-Штернберг…
Мне хотелось назвать еще и имя дяди Арвида, но поостерегся, так как с ним был знаком только Алекс Ветров. Роман Унгерн-Штернберг с ним не встречался.
— А обо мне ты ничего не слышал?
— Нет.
— Узнаю родственничков. Споткнешься, подтолкнут, чтоб упал, а подняться уже не дадут. Или того хуже… сделают вид, что никогда о тебе не слышали. Что ж, поскольку нам с тобой вместе воевать, мы должны знать как можно больше друг о друге.
Я уже приготовился открыть рот, чтобы рассказать о себе, но он меня перебил…
— Прости, племянник, что перебил. Но пока ты ездил в цеханский госпиталь, я ознакомился с твоим Личным делом, переговорил с сослуживцами из твоей разведкоманды и остался доволен. Просто так, за голубые глаза, немцу-остзейнцу, в военное время, Главный Орден российской империи, что у тебя на груди, не вручат. В нашем роду ты – первый Георгиевский кавалер! Этого для меня пока достаточно. А все остальное… потом. Чтобы я не был для тебя загадкой, как «Блоковская» барышня в «туманном окне», коротко, насколько получится, о себе. И еще, до начала нашего общения… конечно, я старше тебя на 18 лет, но разрешаю, без посторонних, обращаться ко мне только по имени. Согласен?
Я с удовлетворением кивнул головой …

Глава 11
Я, Эрнст Унгерн-Штернберг, родился в 1867 году в Дерпте. Там же окончил частную гимназию, обучался в кавалерийском юнкерском училище, служил в Драгунском корпусе, вышел в запас в чине «Корнет» и отправился искать приключений, естественно, за границей, как и большинство наших предков. В 1890 году, в Вене, я получил должность коррес¬пондента императорского Австро-Венгерского телеграфного агентства. В этом качестве в январе 1905 года вернулся в Петербург, где застал выступления бунтующей черни. Так как моего работодателя не интересовали забастовки рабочих, а лишь «потаённая» жизнь светского общества, а мне были нужны «хорошие» деньги, то я стал поставлять австрийским дипломатам информацию, которая, не будучи секретной, однако, не могла быть опубликованной в газетах, даже желтой прессе. И все шло как нельзя лучше, но, к сожалению, и «на старуху бывает проруха…». В газете «Вечерний голос», которую я недолго возглавлял, была опубликована «куртуазная» информация, касавшаяся некоторых высокопоставленных лиц, приближенных к царствующей фамилии, и их службе в императорской гвардии. Результат не заставил себя долго ждать: мне было предъявлено обвинение в государственной измене. В январе 1910 года по приговору Петербургской судебной палаты, я был лишен всех прав состояния и сослан на Сахалин, на каторгу, сроком на 2 года… Отбыв на острове срок наказания, я, не стал сразу возвращаться домой, дабы «не смущать» забывших мое имя родственников, и «ненароком» обиженных в публикации господ.
Я отправился в Англию, где в октябре 1912 года был принят на завод компании «Виккерс» в Шеффилде, его авиастроительное отделение, рабочим на конвейер. Одновременно, с устройством на работу, поступил в «молодой» Шеффилдский университет, который открылся в 1905 году на базе объединенных: Ферт-колледжа, шеффилдских технической и медицинской школ. Учеба на «техническом факультете» стала для меня хорошим подспорьем в продвижении по служебной лестнице на заводе и помогла поступить в заводскую авиашколу «техником по обслуживанию аэропланов». Мое «прошлое» в России, англичан не интересовало, так как, согласно проверке сотрудниками Скотланд Ярда, моя газетная публикация не касалась венценосных особ Великобритании, не содержала секретов обороноспособности Британской империи. А поскольку я официально, по приговору суда, был лишен всех прав состояния, возвращение «простолюдина» назад в «свой» аристократический круг, считалось невозможным. Кроме того, Россия была «союзником» Великобритании против надвигавшейся германской угрозы. Как результат, я был допущен к участию в испытательных полетах истребителя-биплана Bristol T.B.8 для ВМС Великобритании.
После объявления Германией войны России, в августе прошлого года я вернулся домой, сразу обратился, как отставной «Корнет» на Сборный пункт запасников в Ревеле, где предъявил все документы, связанные с моей технической и летной подготовкой в Англии. В сентябре я был принят в группу конструктора Игоря Ивановича Сикорского в Санкт-Петербурге, где участвовал в испытательных полетах самолётов «Русский витязь» и «Илья Муромец». В декабре прошлого года самолёты «Илья Муромец» были сведены в «Эскадру воздушных кораблей» — первое соединение тяжёлой авиации. По Высочайшему приказу, характеристике Сикорского, заключению жандармерии и контрразведчиков, я был включен в состав 1-го дивизиона Брест-Литовского авиаотряда, сначала техником по обслуживанию, затем летчиком, потом назначен заместителем командира дивизиона, а после его гибели, 3 марта 1915 года, Командиром 1-го дивизиона Брест-Литовского авиаотряда… Впечатлен? Такое Высочайшее прощение «государственного преступника» из нашего рода, до меня было даровано только Льву Штейнберг, которого ты знаешь. А теперь о деле.

Глава 12
Я приготовился слушать.
Эрнст подошел к дорожному сейфу, вставил ключ… При его повороте раздался оглушительный звук, похожий на бой часов, продолжавшийся секунд 10. Дядя с прищуром посмотрел на меня.
— Не ожидал?
Я только хмыкнул.
Он достал стопку фотографий и закрыл сейф.
— Сейчас я покажу тебе несколько фотографий. Постарайся по ним определить тип самолета, который ты видел при бомбежке в Цеханове.
Я выбрал две фотографии.
— Фото под номером 3 — немецкий бомбардировщик К-2. И фото под номером 4 — «Боевой самолет типа III» (Typ III Kampfflugzeuge). Я их узнал, так как ранее видел похожие самолеты на фото у офицера контрразведки.
— Хорошо. Сколько самолетов ты заметил?
— Шесть. Они бомбили «тройками», по очереди. Весь боезапас, сразу не сбрасывали, уходили в облака, а потом вновь возвращались.
— По имеющимся у нас сведениям, налет продолжался около 4-х часов. Так ли это?
— Не могу ответить. Но то, что более 2-х часов – это однозначно.
— Ты уверен?
— Да. Столько времени мы скакали до города.
— В какую сторону возвращались самолеты?
— На запад. Солнце у них было слева по курсу.
Эрнст схватил карандаш, поспешно написал на листе, лежавшего рядом блокнота, какие-то формулы, и потом начертил на карте линии красным карандашом.
— Роман, — обратился он ко мне, — я, определил место ВОЗМОЖНОГО нахождения аэродрома. Мы уже выполняли туда несколько вылетов, в том числе и ночных. Сфотографировали местность. Однако, германцы очень хорошо владеют искусством маскировки, на фотографиях ничего не разобрать, да и к работе их зенитчиков мало претензий, — бьют почти без промаха, поэтому провести полноценную воздушную разведку не удалось. Задача твоей группы: определить КОНКРЕТНОЕ местонахождение аэродрома и в ходе проведения «акции» подавать мне световые знаки сигнальной ракетницей для бомбометания.
Я сравнил «место нахождения» аэродрома, очерченное на большой карте Эрнстом Павловичем, со своей топографической картой и сделал соответствующие отметки.
— Добираться разведгруппе до места, определенного на Вашей карте, по тылам противника, 3-5 дней, и то, если все будет спокойно. — сказал я. – К сожалению, более быстрого по времени способа передвижения, по земле, я не знаю… Использовать аэростаты – расточительно, да и служат они только как наблюдательные вышки для полевых войск.
— Роман, а что ты знаешь о ПАРАШЮТЕ?
— Года за два до начала Великой войны, в библиотеке Благовещенска, я случайно наткнулся на две газетные публикации о том, что в Петербурге 23 июля 1910 года был совершен первый «публичный» парашютный прыжок с аэростата дворянином, присяжным поверенным Санкт-Петербургского округа Судебной палаты — Ю. М. Древницким, занимавшимся парашютизмом. А в 1911 году русский изобретатель Глеб Котельников создал и запатентовал первый в России ранцевый парашют.
Дядюшка заливисто рассмеялся.
— Знаешь, племянник, в нашем роду званием «Авантюрист», до сегодняшнего дня, был одарен только я. Но, уверен, что это не надолго… Думаю, что скоро придется передать тебе эту «пальмовую ветвь первенства». Будь добр, «Светоч», озвучь свои мысли!.. –и он улыбнулся такой знакомой улыбкой.
-Эрнст, в сбитом нашими зенитчиками немецком бомбардировщике К-2, за спинами у трупов летчиков, нашли заплечные ранцы с парашютами. А у наших летных экипажей есть ли подобные ранцы?
— Роман, а у тебя в Контрразведывательном отделении Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) нет «ушей»?
— Вы это к чему?
— В начале текущего, 1915 года, все экипажи наших тяжёлых бомбардировщиков «Илья Муромец», в том числе и моего дивизиона Брест-Литовского авиаотряда, были «обеспечены» парашютами РК-1 (Русский Котельников-1) — для применения их в «экстренной» ситуации. Для летчиков, и не только русских, есть только один сдерживающий фактор по использованию парашюта — это СТРАХ: «духовный» — перед Создателем – все же спуск человека с небес, «Аки Ангела» — «греховный» проступок; — и «физический» — экипажи не любят эксперименты по прыжкам «с крыла» — многие ломают ноги при приземлении.
— Эрнст, при подготовке к выполнению поставленной задачи, есть ли у нас время на обучение разведчиков навыкам пользования парашютом и «правильным» прыжкам с крыла аэроплана.
— Ты меня радуешь, племянник…Время-то есть, недели полторы — две. Но есть и проблемы. Во-первых, на крыло «Илья Муромец» может взять максимум 6 человек. Во-вторых, они будут сидеть по три человека на обоих крыльях, общий вес «троек» с оружием, должен быть равным, и расположен по крылу равномерно, без перегруза самого самолета с вооружением. В-третьих, «прыгуны» не должны быть «богатырями»…
— При таких условиях, бойцы должны быть «гуттаперчивыми» мальчиками, — задумавшись, произнес я вслух, — то есть «циркачами»! И где их искать в наших условиях? Кто их будет тренировать?
— Роман, это не моя забота. Я доставляю твою группу, сбрасываю ее и «груз», а потом, тихо «ухожу». Выбираться «циркачам» «пустыми», обратно к своим– твоя задача. Кстати, с поиском «циркачей» могу поспособствовать… пойдем, переговорим с начальником штаба бригады подполковником Леонтьевым Михаилом Евгеньевичем. А если он будет «бессилен», тогда, через него, помогу обратиться к жандармам, начальнику Петроградского охранного отделения Константину Ивановичу Глобачёву. Думаю, среди его «клиентов» найдутся «достойные», кто захочет «безвозмездно» Родину защищать…

Продолжение следует…