В поисках германского аэродрома (Глава 13)

Глава 13
Я продолжал изучать карту, и меня все больше одолевало сомнение в правильности определения Эрнстом «места» нахождения искомого аэродрома.
— Эрнст, прости, я конечно, не пилот и не топограф, но мне кажется, что отмеченная на карте площадь поиска аэродрома, слишком большая. Думаю, аэродром у нас где-то «под боком».
— Ну-ка, ну-ка, обоснуй!
-Расстояние от Глиноецка, где мы находимся, и откуда мы с казаком отправлялись в Цеханув – приблизительно 28-30 километров. Начало бомбежки застало нас в пути, когда проскакали 7-8 километров. Остальной путь, 20-22 километра, мы преодолели примерно за два с половиной — три часа. Когда подъехали к госпиталю, бомбежка закончилась, и аэропланы улетели. Скажи, сколько топлива нужно залить в бак аэроплана, чтобы вылететь с базы, долететь до цели, отбомбиться в течение 4-х часов(!), а затем улететь на базу, находившуюся далеко за линией фронта?
— Бензобаки заливаются с учетом дальности полета, у К-2 – 450 километров, поэтому площадь поиска рассчитана, исходя из его технических данных, — перебил меня дядька, снисходительно улыбаясь.
Но я не сдавался.
— Знаешь, от скуки, и чтобы сбросить «накопившуюся плотскую энергию», я иногда посещаю местные «публичные» заведения. Так вот, недавно, ожидая в «апартаментах», «прелестницу», приводившую себя в «порядок», я наткнулся на книжку-памятку «Плоцкая губерния на 1874 год», в которой указывалось о начале проведения вокруг города Млавы ирригационных работ, для сведения всех окрестных мелких речек и водных ключей в одну ложбину. Цель: осушить прилегавшие к городу болота, и использовать освободившиеся площади «под посевы». Городок Млава, за который у нас идут бои, включен в состав Российской империи, Плоцкую губернию, в 1867 году. По нашим данным, в городке довольно-таки развитая инфраструктура: три завода, один из которых «керосиновый», больница и пять начальных и средних учебных заведений. Расположен он в непосредственной близости от российско-германской границы. Расстояние от Цеханува до Млавы порядка 40-42 километров. А не располагается ли искомый аэродром на тех «площадях под посевы», ведь с момента публикации Памятки прошло больше 40 лет? И не заливается ли местный «керосин» в двигатели германских штурмовиков?
— Здравая мысль! заржал Эрнст. Мне надо подумать и, наверно, «поработать» в тех же «публичных заведениях», где ты «просвещаешься»!
Нарастающее между нами напряжение спало. Дядька дружески похлопал меня по плечу.
— А сейчас, племянник, пойдем пообедаем, в «Шинок». Я еще утром его заприметил.
— Зачем туда? Здесь есть более «достойные», чистые и комфортные заведения, посещаемые офицерами, невдалеке от штаба.
В самом радужном настроении мы отправились в кафе, под вывеской «Ветла», кривовато, от «руки», написанной по-русски. Но войти не успели, так как нос к носу столкнулись с начальником штаба бригады, выходившим из кафе.
— Добрый день, уважаемый Михаил Евгеньевич! – широко улыбаясь, произнес Эрнст. — Мы хотели бы ненадолго завладеть Вашим вниманием.
Подполковник Леонтьев недовольно что-то фыркнул себе под нос, но тут же, благостно оскалившись, сказал:
— Вы, Эрнст Павлович, знаете, что Сытый человек – Добрый человек. Я уделю Вам немного своего времени, но не на улице, а в своем кабинете.
Мы вернулись в здание штаба.
— Прошу, — и жестом радушного хозяина Леонтьев открыл перед нами дверь.- Располагайтесь. Поговорим без официоза, как «старые» знакомые. – и он показал нам на небольшой диванчик, сиротливо ютившийся в углу кабинета.
Говорил Эрнст. Я был в качестве безмолвного «статиста».
— Михаил Евгеньевич, взываю к Вам о помощи, об откомандировании из развед.команд Вашей бригады кандидатов в группу парашютистов-«циркачей», для выполнения задания, о котором Вы знаете.
— Эрнст Павлович, — Леонтьев процедил сквозь зубы. — напоминаю, что людей у нас не хватает, тем более перед широкомасштабным наступлением. Развед.команды малочисленны и у них иные задачи. Кроме того, в соответствии с указаниями Верховного Главнокомандующего, в мою компетенцию не входит «подбор кадров».
– Михаил Евгеньевич, мне нужно всего 6-8 человек… больше «Муромец» не потянет.
— Не могу,- Леонтьев хитро прищурился и «ласково» продолжил, — Однако, понимая всю необычность и важность Вашего задания, пойду Вам навстречу.
Он тут же написал Прошение в Ставку на Высочайшее имя и Обращение в Штаб армии об оказания содействия в решении нашего вопроса. Передав документы адъютанту для срочной отправки по назначению, подполковник Леонтьев, со вздохом, сказал:
— В память о наших с тобой, Эрнст, прежних добрых отношениях, как «ЧАСТНОЕ ЛИЦО», я готов «протелефонировать» нашему общему знакомому — начальнику Петроградской охранки Константину Ивановичу Глобачеву, о возникшей у тебя проблеме, чем нарушу негласные нормы Кодекса воинской чести о том, что армейским офицерам не подобает при встрече подавать руки жандармам, даже из бывших армейских, садиться с ними за один стол, приглашать на офицерские собрания.
— А что потребуешь взамен? – перебил его нахмурившийся дядька. – Ведь ты ничего просто так не делаешь!
— Если уговорю, ты спишешь мой старый долг… полностью? Годится?
— Эх…«Мишуля»! Ты знаешь, что я никогда не смешиваю: личное со служебным! Но ничего не поделаешь, придется списать твой «долг чести», ради нашей «старой» дружбы, пока мы живы…ведь на войне бывает всякое…
И они оба заржали, вспомнив о чем-то своем. Мне оставалось только хлопать глазами. А дальше… Леонтьев, тут же связался по «прямому коммутаторному проводу» с начальником Петроградской охранки Глобачевым, и попросил его об аудиенции для Эрнеста Павловича и меня, на ближайшее время, желательно, на завтра, по вопросам, не терпящим отлагательства…
На прощанье, Михаил Евгеньевич произнес:
— Эрнст! Удачи!…
Дядька ничего не ответил, лишь «этикетно» поклонился.
Глава 14
Мой ПЕРВЫЙ в жизни ПОЛЕТ НА АЭРОПЛАНЕ, да еще и в «Илье Муромце», прошел в «штатном» режиме, в «чистом и высоком» небе, без «встреч» с неприятельскими аэропланами. Правда, к концу полета я изрядно продрог в своей шинельке, несмотря на то, что самолёт летел над землёй на минимальных высотах около 400-600 метров. Спасибо Эрнсту, который заставил меня надеть кожаные рукавицы на меху, сменить «яловые сапоги» на «летные унты», иначе моим пальцам рук и ног к концу полета грозило бы обморожение. Полет до Петрограда длился около 3-х часов. За это время, я не только налюбовался пейзажем, распростёршимся внизу, но успел еще и выспаться. Аэроплан совершил посадку поздно вечером, на военном аэродроме Комендантский, что на севере Петрограда. К самолету сразу подъехал автомобиль с задрапированными черной тканью окошками. Нас доставили в большой трехэтажный дом, похожий на Доходный, на Лиговском проспекте. Внутри он оказался уютной гостиницей. Номер был на двоих, с «душем», туалетом, и толстыми решетками на окнах. Ужин подали минут через 10, что мне показалось странным, так как по «гостиничному» этикету срок ожидания подачи блюд в номер – 30-40 минут. Правда, для Эрнста Павловича это было не в новинку… На мой «немой» вопрос он ответил:
— Мы с тобой, Роман, в «гостях» у Петроградского охранного отделения жандармерии. Это их «Гостевой дом». Так что не расслабляйся. Полагаю, что с господином Глобачевым, мы встретимся, где-то, через час-полтора. Это неплохо. Так что есть время отдохнуть. Кстати, он, как и ты, Павловец.
Эрнст оказался прав. Когда настенные часы показали половину первого ночи, за нами пришли двое сопровождающих и проводили в небольшую комнату, около 20 квадратных метров. Ее единственным украшением был мебельный гарнитур, являвший собой пример прекрасной венской гнутой мебели из бука. Столешница у стола была в форме эллипса, в оттенке «дуб-вотан», располагалась на гнутых опорах — в контрастном черном цвете, — что придавало изделию выразительность, эстетическую привлекательность, подчеркивало «комелотскую» «равноправную» функциональность. Стол был без острых углов, чем обеспечивал комфортную посадку для 10-12 человек, визуально облегчал пространство, а вместе с удобными легкими «гнутыми» венскими стульями придавал комнате уют. Эрнст Павлович в «двух словах» сообщил жандармскому начальнику о цели нашего приезда, описал требуемый «контингент» и сроки, в которые мы должны уложиться, натаскивая «циркачей». Глобачев что-то записывал в свой блокнот. Аудиенция закончилась. Перед тем, как мы уже приготовились выйти из кабинета, Константин Иванович вдруг повернулся ко мне и тихонько запел:
К победе рвётся в бой у Павловцев душа…
Не понимая, что происходит, я продолжил:
И конной лавой мы повергнем строй врага!
Сверкая сталью пик,
На смерть пойдём вперёд…
Меня поддержал басовитый голос Эрнста:
За Русского Царя!
И во весь голос, втроем, мы заорали:
За русский наш народ!»
У меня ёкнуло сердце. Я вспомнил Фридриха. На глаза навернулись непрошенные слезы. Но я сумел справиться.
— Кстати, — продолжил Глобачев. – Роман Федорович, не напомните ли, что было дальше, на плацу?
Мои брови взметнулись вверх от непонимания, но я ответил:
— Когда мы проходили строем перед трибуной, — заговорил я, еще не совсем придя в нормальное душевное состояние, — то, откуда-то сбоку прозвучал громовой возглас: АХХ…ХА…, — и мы бросили в небо, через левое плечо, 50-копеечные серебряные монеты, полтины, которые каждому из нас вложили в руки перед построением юнкера 1 курса.
Константин Иванович, заулыбался и сказал:
— Роман Федорович, Вы ПРОШЛИ проверку.
Я недоуменно взглянул на него.
— Из ШТАБА ВАШЕЙ Уссурийской бригады, — продолжил Глобачев, — нам сообщили, что Сотник Роман Унгерн-Штернберг ПОГИБ ПРИ БОМБЕЖКЕ в Цехануве. А вместо него, ко мне должен явиться ГЕРМАНСКИЙ ШПИОН, внешне похожий на погибшего, с которым я обязан поступить, согласно закону военного времени — «РАССТРЕЛЯТЬ НА МЕСТЕ». А сопровождающего его соучастника, — и он лукаво взглянул на Эрнста, — отправить «для беседы» в контрразведку. Но Вы, Роман Федорович, спасли жизнь и себе и ему, потому что, о том, что Вы сейчас «поведали», мог знать только НАСТОЯЩИЙ Роман Унгерн-Штернберг.
— И каким же образом, если не секрет? – прорычал я. Мне хотелось «рвать, метать» и «пристукнуть» этого м*дака.
— Слова старого марша Павловцев, — продолжил Глобачев, — были изменены незадолго до даты Вашего выпуска, в мае 1908 года. Новые стихи написал выпускник 1-ой роты Георгий Забелин. Об этом знали только его сокурсники, которые решили сделать для всех сюрприз и показать «премьерное» исполнение марша с новыми словами при последнем прохождении выпускников по плацу училища. Правда, это исполнение было единственным, так как со следующего года, вернулись к старым словам марша. Кроме того, незадолго до выпуска, Попечительским Советом было принято решение: в честь 115-годовщины образования училища, а также, в связи с его возвращением в родные пенаты — здания бывшего Дворянского полка на Петербургской стороне, — вручить выпускникам 1908 года «бесплатную» серебряную полтину. Но, получилось, как всегда: торжественного вручения не задалось — деньги меценатов-попечителей из банка привезли поздно, когда коробка выпускников уже строилась на плацу. И тогда, по ИНИЦИАТИВЕ, опять-таки, кого-то из выпускников, молодые офицеры решили «добровольно», а может и под «воздействием» «радостного состояния Души», вернуть полученную серебряную полтину училищу, «на обустройство и ремонт зданий». И не просто вернуть, сдав монету под роспись, а вернуть оригинальным способом – «серебряным дождем» при прохождении торжественным маршем перед трибуной командования и с «громогласным» языческим возгласом: АХХ…ХА…означающим — Единение Духа человека и Материи –его тела.
— Откуда Вы об этом знаете? – спросил удивленный Эрнст Павлович.
— Потому что, будучи, в то время, юнкером 1 курса, я, среди таких же назначенных юнкеров, лично раздавал эти полтины выпускникам и предупреждал о моменте, когда и каким образом бросать монеты. В последующие годы, при выпуске молодых офицеров, «серебряного дождя» не было. Простите меня, Роман Федорович, что без Вашего разрешения, был вынужден спровоцировать Вас, на воспоминания. Но иным способом, я не смог бы провести проверку, ведь ШПИОНЫ ловятся на мелочах. И Вам, господин Штернберг,- он повернулся к Эрнсту,- приношу свои извинения. Во-первых, Вы – близкий родственник ЖИВОГО Романа Унгерн фон Штернберг. Во-вторых, НАМ известно, что Вы — императорский агент. И в-третьих, НАМ сообщили, что Вы вместе с племянником выполняете «секретное» задание.
Я побледнел, а лицо Эрнста приобрело зеленоватый оттенок. Да! Что знают двое – знает и свинья, — пронеслось у меня в голове.
— Господа, — Глобачев достал из-под стола небольшой деревянный штоф – бочонок и три небольшие стопки. – Это бочонок со «Старкой». Поднимем бокалы? Не бойтесь. Я помню негласные нормы Кодекса воинской чести о том, что армейским офицерам не подобает при встрече подавать руки жандармам, даже из бывших, армейских, садиться с ними за один стол, приглашать на офицерские собрания. И все же… предлагаю тост:
— За ПРИМИРЕНИЕ! – голос жандармского офицера, обращенный к нам, армейским офицерам, был торжествующе резок…
— А как же «Сухой закон»? – вырвалось у меня.
— Указ, утверждённый Государственной Думой, установил ЗАПРЕТ НА ПРОДАЖУ ВОДКИ на всё время ведения войны, а НЕ НА ЕЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ.
— Что ж,- вымолвил Эрнст, озирая пустой стол.
Выпрямив спину, он поднял на уровень плеча согнутую в локте руку со стопкой и на выдохе произнес:
-Выйди, Нечистая сила… Войди, Дух Свят! – и залпом осушил свою стопку.
Я молча поддержал дядьку, выпив всю водку из своей стопки до дна. Глобачев также залпом выпил содержимое из своей стопки…
— Что теперь Вы будете с НАМИ делать?- спросил Эрнст.
— Ничего, пока Вы не выполните приказ. А там будет видно. Сейчас Вас отвезут на аэродром и где-то к 8 часам утра, подвезут кандидатов в «циркачи». Проведение отбора, господа, за Вами. Содержание «циркачей» — за казенный счет. После выполнения задания, всех переданных Вам «циркачей», должно «пустить в расход»… Расстреливать же, вместе со «швалью», безпричинно, — Георгиевского Кавалера и состоящего на императорской службе «Двойного Агента», как-то не по-людски, да и дороговато это может для меня выйти. Тем более, война еще не достигла своего Апогея.
Он замолчал, а затем добавил:
— Интересно, кому в Штабе бригады Вы, Роман Федорович, наступили на «любимую мозоль»?
— Не знаю, Константин Иванович. Я приезжал туда лишь дважды: при вручении Ордена Святого Георгия и перед тем, как прилететь сюда. Вероятно, вновь фамилия подвела.
Мы помолчали.
А кто они – эти кандидаты в «циркачи»? – вдруг спросил Эрнст.- Не раскурочат ли они имперское имущество?
— Они – бывшие Кадеты. Дезертиры. Смертники, — спокойно ответил жандарм. — А вот за сохранностью государственного имущества придется следить Вам самому, Эрнст Павлович.
И довольный своей «шуткой», Глобачев налил нам с дядькой еще по рюмке «Старки»…
— Я знаю,- продолжил Эрнст, — что у Вас на «подопечных» имеется обширная картотека и Личные дела. Хотелось бы ознакомиться с личностями кандидатов.
— Зачем это Вам? Они – «отработанный материал», — нахмурился жандарм. – Но если хотите, пришлю «для ознакомления» с секретарем…
Глава 15
Нас вернули на аэродром все в той же «черной» машине. Подвезли к аэродромному Бытовому блоку, расположенному невдалеке от ангаров с аэропланами. Он состоял из столовой и двух спецпомещений: Первого — для хранения снаряжения и переодевания лётного состава, и Второго — для отдыха и обогрева аэродромной обслуги – в основном нижних чинов и охраны аэродрома. Дядькиного «Ильи Муромца» на взлетной полосе не было. Он «отдыхал» в брезентовом ангаре «Бессонно» (Bessonneau) — разборной деревянной конструкции, покрытой брезентом, успешно выдерживавшей сильные ветра и надёжно укрывавшей летательные аппараты.
На Душе было тоскливо и гадко. Болела голова, а пустой желудок безжалостно урчал. Хотелось послать всех подальше крепким матерком, а потом лечь на молодую травку, блаженно растянувшись, и заснуть… правда, при этом, не забыв чего-нибудь забросить в рот… Видя мое полусонное состояние, Эрнст достал из кармана своей летной куртки плитку шоколада «Триумф» — знаменитого бренда Санкт-Петербургской шоколадной фабрики Жоржа Бормана, отломил небольшую дольку и с благостной улыбкой «Чеширского» кота промурлыкал:
— Даю на отдых 30 минут. А это твой обед!
— Интересно, откуда дядька берет эти вкусности? – пронеслось у меня в голове.
Я закатил глаза, когда «сладкая» долька упала мне в наполненный слюнями рот. Блаженство!
Мой дядька Эрнст, по приезду, наоборот, развил бурную деятельность. Лично проверил со Старшим кочегаром уровень воды в постоянно подогреваемой «водяной» бочке, — для помывки в душе летного состава и аэродромного персонала. Приказал повару – подготовить отдельную «полевую кухню» с кашицей — густым наваристым блюдом из перловой крупы с покрошенным в неё мясом, овощами и специями. А каптенармусу — приготовить большие полотенца и комплекты «исподнего» — нижнего армейского белья, «моего» размера. О количестве он ничего не сказал. Эрнст проигнорировал мое возмущение по поводу «размера» исподнего, сказав, нагло улыбаясь:
— Племянник, ты же сам говорил, что «циркачи» должны быть похожи на «гуттаперчевых» мальчиков…
— Да… — протянул я.
— …и немного на тебя, их командира, – закончил он свою фразу, захохотав, держась за живот.
Как и договорились с Глобачевым, в восемь утра к аэродромному Бытовому блоку подъехал крытый, без окон, полицейский грузовик-фургон марки «Лесснер». Из задней дверцы кузова фургона высунулись раскрасневшиеся морды двоих дюжих жандармов, которые, быстро выскочили на землю. Из кабины вальяжно вышел жандармский офицер – Ротмистр, державший под мышкой папку, перетянутую бечевой. Он спокойно подошел к задней, уже открытой, дверце фургона, достал откуда-то листок бумаги и стал зачитывать фамилии. Из фургона на землю выпрыгивали и вылезали, оглядываясь с опаской, подростки. Всего их было двенадцать человек: невысоких, грязных, худых, голодных, 14-летних мальчишек, уже «бывших воспитанников» кадетских корпусов, сбежавших на фронт — Родину защищать, «пропавших без вести» для родителей, и попавших в руки жандармов за воровство хлеба, который им был нужен, чтобы не умереть от голода, и чтобы дойти до передовых армейских частей. Они молча сбились в кучу, прижавшись друг к другу, застыв от восхищения, увидев идущие на посадку и стартующие аэропланы. Эрнст забрал папку у жандармского Ротмистра, который представился по фамилии Лигов, и, подойдя ко мне, прошептал:
— Командуй…
— По ранжиру…Становись! – прохрипел я.
К моему удивлению, команда была моментально выполнена. Я продолжил:
— Вы находитесь на военном аэродроме. Армейское командование дает Вам шанс искупить свою вину за совершенное преступление – Дезертирство, и исполнить желаемое Вами — стать спасителями Отечества. Из Вашей группы будут отобраны несколько человек, которые, после подготовки отправятся со мною в глубокий тыл противника для выполнения задания. Не скрою, среди отправившихся, возможно, будут, потери. Поэтому, кто болен, либо не может исполнять свой воинский и патриотический долг по «религиозным» причинам… Два шага вперед!..
Строй не дрогнул.
— Сейчас, Вы пройдете в бытовой блок аэродрома, примите душ, посетите цирюльника, позавтракаете, и мы начнем с Вами знакомиться. Приказываю: за пределы здания не выходить, с летчиками и обслугой аэродрома не общаться. При невыполнении приказа – возвращение под надзор Охранного отделения. В случае побега, у границы аэродрома его охрана стреляет без предупреждения. Выводы делайте сами.
Глава 16
Через два часа двенадцать помытых, накормленных, отдохнувших и повеселевших бритоголовых юнцов вновь стояли в строю на аэродромном поле перед Эрнстом и мною. На них были надеты фуфайки (нижняя сорочка) с короткими рукавами (аналог футболки) и полукальсоны (трусы-«семейники»). Белье было новым, хлопковым и выдано каптенармусом, «скрипевшим» зубами от «жадности», прапорщиком Иваном Немаколы под роспись Эрнста и Лигова. На ногах ребят были лапти, в которых их привезли, и внутри которых «красовались» туго намотанные на ноги, чистые «онучи» — суконные портянки длиной 3 аршина, то есть чуть более 2 метров. Онучи охватывали голень и держались на ноге за счет «оборов» — завязок лаптей.
— Отдохнули? Готовы побегать?- спросил я, усердно пытаясь нахмурить брови.
— Так точно, господин Сотник, — ответил за всех самый старший из них, стоявший первым на правом фланге строя.
— Как зовут?
— Станислав Родзалевский.
— Хорошо…Стас…не возражаешь, на такое «временное» сокращение своего имени?…
— Нет.
Я больше ничего не стал у него спрашивать. Этот парень пользовался у ребят уважением. Однако что-то в нем настораживало: в отличие от остальных, он был в хорошей физической форме, но… уж очень внимательно он рассматривал окружающую местность и стоянку аэропланов. Надо за парнем понаблюдать… подумалось мне. Эрнст в это время отошел, как мы и договорились, в конец взлетной полосы и ждал моей отмашки, чтобы засечь время финиширующих, по своим карманным золотым часам фирмы «Бригет» (Seraph Watch Co, Spiral Breguet), швейцарского производства, 1900 года.
— Сейчас Вы выполните три задания, по результатам которых будет произведен предварительный отбор,- строго произнес я. — Задание первое. Добежать до конца взлетной полосы, до стоящего там поручика с часами. Запомнить время своего финиша. Двое, прибежавших последними, — отсеиваются. Остальные остаются. Понятно?
— Так точно.- заунывно протянула шеренга.
— Еще раз спрашиваю: Понятно? – рявкнул я.
— Так точно. – прозвучало уже стройнее.
— Не слышу… Понятно?
— Так точно,- в один голос гаркнул строй.
Как я и предполагал, последними пришли двое совсем исхудавших малышей.
-Интересно, но внешне они не дотягивали до 14 лет. – подумалось мне. — Зачем жандармам пускать их в «расход»?
Жандармский ротмистр Лигов хотел сразу забрать и увезти малышей, но Эрнст «отбил» ребят, сказав, что отбор еще не окончен.
— Второе задание, — объявил я. — Подтягивание на перекладине. Максимальное количество – «пять» раз. Каким хватом Вы будете пользоваться: прямым или обратным — не имеет значения. Участвуют все. К «отсеянным» после первого задания, добавились еще трое кандидатов.
— Третье задание — знание Вами основ иностранных языков. Это жизненно необходимо.
— А можно нам участвовать? – услышал я в тишине тоненький голосок.
— Обратитесь, как положено.
— Господин Сотник! Разрешите участвовать в выполнении третьего задания, выбывшим из отбора.
— Разрешаю. Предварительный отбор еще не окончен. Группа! По двое, становись! Приказываю, следовать в помещение аэродромного блока – столовую.
Кандидаты, строевым шагом, проследовали в столовую и расположились на табуретах вблизи «сцены» — небольшого возвышения, на котором находился стол «председательствующего». Чтобы видеть всех, мы с Эрнстом расположились за ним, сидя на стульях…
— Уточняю задание, — продолжил я. — Вам будут наизусть прочитаны отрывки из стихотворных классических литературных произведений – начало монологов персонажей. Вы должны продолжить воспроизведение этих отрывков, если вспомните. При желании отвечать – поднимите руку. Ошибки в произношении не учитываются.
Эрнест, на своем прекрасном литературном «хохдойче», начал читать монолог Мефистофеля из «Фауста» Гете. Он остановился. И тут, во всеобщей тишине поднялась единственная рука того маленького мальчишки, выбывшего из «отбора» после первого задания. Я кивнул, Он встал и, не представившись, продолжил чтение монолога. Я был ошеломлен и, думаю, не только я, когда услышал, как он читает окончание монолога на прекрасном литературном немецком языке. Эрнест не дал мальчишке перевести дух и, решив пошутить, начал декламировать на английском из «Гамлета» Шекспира известное обращение к «Йорику», с добавлением от себя, нелитературных эпитетов на «кокни»… Мальчишка, не получивший команды «Садиться», наморщил нос, а затем, заново прочел монолог Гамлета, и повернувшись к Эрнсту, заметил, что Шекспир в своих произведениях никогда не употреблял выражений на «кокни» — языке «иммигрантской бедноты» графства Эссекс. Я поперхнулся, не желая расхохотаться. Лица остальных мальчишек засияли победным блеском. Эрнст глотал воздух, как рыба, выброшенная на берег, но тоже готов был рассмеяться. Я решил «снизить» градус веселья кандидатов и запел, насколько позволял мой музыкальный слух, на немецком языке, арию скрипача Пали Рач — главного героя оперетты «Цыган-премьер» Имре Кальмана, которую мы с Фридрихом слушали в Бад-Киссингене в Куртеатре. Премьера этой оперетты состоялась в 1912 году в Вене. В России она не была известна широкой театральной публике. Каково же было мое изумление, когда мальчишка продолжил исполнять эту арию на немецком, ничуть не смущаясь. У меня по спине пробежал холодок. Неужели он, как и я — Попаданец? Не может быть!
— Как твое имя? И имя твоего отца? – взволнованно воскликнул Эрнст.
— Меня зовут Ульрих. А моего отца зовут Лев Яковлевич Штернберг.
— ЧТОоооо!?.. –прохрипел я, и у меня перехватило дыхание.
Мы с Эрнстом переглянулись.
— Мама с папой давно не живут вместе. Мой дедушка, мамин папа, когда я был очень маленьким, увез маму, меня и старшую сестричку Соню от папы во Владикавказ, а потом за границу. Там мама заболела, а после нашего возвращения из Европы, год назад, умерла. А меня дедушка отдал в Кадетский корпус.
В голове что-то щелкнуло. Я вспомнил встречи и занятия с дядей Львом Штернберг, когда мы с Фридрихом, семь лет назад, были юнкерами. До меня только сейчас дошло, что у него в доме, мы, кроме кухарки и горничной, никогда никого не видели.
— Сколько тебе лет? – взволновано воскликнул я.
— В ноябре будет 9 лет.
Эрнст понял меня без слов… Вечером того же дня, на аэродром примчался вызванный через жандармерию, взъерошенный Лев Штернберг со всеми документами, касавшимися его «прошлой» семейной жизни. Нам сделали копии с документов Ульриха, как представленных ротмистром, так и привезенных дядей. Это были Выписки из Метрических книг: Градо-Хабаровского собора Успения Божией Матери о регистрации брака простолюдина Льва Яковлевича Штернберг с матерью Ульриха – дочерью казачьего атамана Терского казачьего войска — Силуяновой Агнией Алексеевной; а также из Кресто-Воздвиженского казачьего собора в Санкт-Петербурге — о рождении Ульриха. Эти документы были дополнены Копией с заявления Льва Штернберг от сентября 1912 года в жандармское Отделение по охранению общественной безопасности и порядка в городе Санкт-Петербурге — о похищении его жены и детей, и Копией с Постановления о возбуждении уголовного дела по данному факту.
Каково же было наше с Эрнстом удивление, когда при сверке обеих Выписок из Метрической книги Кресто-Воздвиженского казачьего собора, в записи о рождении Ульриха, за одной и той же датой, и одним и тем же номером, мы обнаружили, НЕСООТВЕТСТВИЯ. Так, в отличии от экземпляра Якова Штернберга, в «жандармском» экземпляре, строке: Отец — стоял прочерк, фамилия священника – иная, оттиск печати принадлежал давно утраченной храмовой печати, о чем имелся соответствующий документ. То есть налицо был подлог «Метрического» документа, который предъявил дед, атаман Терского казачьего войска Алексей Силуянов при оформлении внука во Владикавказский кадетский корпус, что являлось прямым доказательством его вины в совершении преступления о Похищении дочери и ее детей. После долгого телефонного разговора Эрнста Павловича с Константином Глобачевым, дядя Лев Штернберг, в соответствии с Законом «О малолетних и несовершеннолетних преступниках» от 2 июня 1897 года, — подписал Протокол о задержании Петроградским Жандармским Отделением его малолетнего сына — Штернберг Ульриха, восьми с половиной лет отроду, занимавшегося «бродяжничеством». В Протоколе Лев Штернберг указал о своем согласии с обязанностью осуществлять «ответственный надзор» за сыном до принятия решения судом, так как возраст ребенка был ниже возраста, установленного законом для привлечения Ульриха к уголовной ответственности (меньше 10 лет). Кроме того, Лев Яковлевич написал Расписку о получении «на руки» сына Ульриха, восьми с половиной лет, от сотрудника отдела Жандармерии ротмистра Лигова, указав при этом, что не имеет материальных и моральных претензий к жандармскому Отделению, задержавшему его сына.
Перед тем, как сесть в кабину многострадальной полицейской машины, чтобы уехать вместе с Ульрихом домой, Лев Яковлевич тихо сказал:
— Ротмистр, Эрнст, Роман! Спасибо Вам… за сына!
Мотор взревел, машина тронулась, оставив нас на краю взлетного поля.
Глава 17
Подходила к концу вторая неделя тренировок и окончания отбора кандидатов. Осталось семь человек. Но мы с Эрнстом не спешили возвращать ребят, не прошедших отбор, назад жандармам Охранного отделения. Подростки старательно трудились, помогая обслуге аэродрома убираться в помещениях, поварам — на кухне чистить овощи, мыть грязную посуду, выполнять иную незатейливую работу, не касавшуюся самих аэропланов.
Каждому, еще проходившему отбор, в целях быстрого общения, Эрнст предложил дать номер, временно заменявший имя. Я согласился. Как-то вечером, я спросил у дядьки:
— Как тебе мой заместитель, Стас?
— Знаешь, — ответил он, глядя, как бы, сквозь меня, — если бы не его возраст, УКАЗАННЫЙ В КАРТОЧКЕ, я с уверенностью мог бы сказать, что он — СОВЕРШЕННОЛЕТНИЙ, «отменный» германский унтер-офицер, обладающий отличной физической подготовкой, превосходными организаторскими способностями, психологическими данными по манипулированию сознанием людей и влиянию на них, через игры, с помощью воздействия гипнозом. Он, в будущем, «серый» кардинал, который руководит жизнью людей, как кукловод, не светясь, всегда находясь в тени.
— Да… твоя психологическая оценка как всегда «на высоте». Кстати, он попросил меня ходатайствовать перед тобой о разрешении ему побывать в «святая святых» — кабине твоего «Ильи Муромца».
— Он ПОПРОСИЛ тебя?.. – брови Эрнста поползли вверх. Роман, я все больше убеждаюсь, что господин Глобачев подсунул нам «хорошую» «свинью». И здесь нам не разобраться без помощи Отделения по розыску и международному шпионажу – IV-ого секретного дипломатического отделения Особого отдела Департамента полиции МВД. Меня настораживает тот факт, что Стас настойчиво просит об экскурсии в кабину «Муромца», не только тебя. Что-то мне подсказывает, что он не тот, за кого себя выдает. И еще, в связи с подобным поведением Стаса, у меня имеются вопросы к начальнику Петроградского Охранного отделения Константину Ивановичу Глобачёву, поскольку он был «последней» инстанцией при проверке «циркачей». Тут попахивает Государственной Изменой. Роман, будь со Стасом осторожней…
— Спасибо, Эрнст. Ты зародил во мне сомнение…
— Думаю, для подстраховки, надо все-таки связаться с Департаментом. – задумчиво произнес Эрнст.
Я тренировался вместе с отобранными кандидатами, а после тренировок «передавал» их, для «контроля» в быту, своему «неофициальному» заместителю — Стасу. Кандидаты слушались его беспрекословно, даже побаивались – иногда парень был с ними неоправданно жесток. Но я себя сдерживал: на то она и армейская дисциплина. Стас, помимо руководства кандидатами в быту, очень интересовался аэропланами, особенно «Ильей Муромцем». Старался быть полезным обслуживающим самолет техникам.
Перед Генеральной репетицией прыжков с парашютом, мы с Эрнстом задержались у стоек аэроплана и заметили тихо сползавшего с крыла бомбардировщика Стаса.
— Что ты здесь делаешь? – громыхнул Эрнст.
— Ищу «Пятого». Он куда-то запропастился, — без колебания ответил Стас. — Уж очень Пятый хотел посидеть в летной кабине Вашего «Ильи Муромца». Можно я сам посмотрю, есть ли он там… Я быстро. Вы же здесь находитесь. Я ничего не сломаю.
— Стас, Пятого там нет. Одни техники, – на скулах Эрнста заиграли желваки.
— А можно я им помогу?
— Нет. Иди отдыхай. Ты и так, как пропеллер, целый день крутишься. Завтра трудный день.
Глава 18
Отобранные нами кандидаты хорошо справлялись с получаемыми заданиями: сложением и упаковкой парашюта в ранец, самостоятельным закреплением на крыле «Муромца», прыжками на землю с крыла аэроплана в полном снаряжении, без подъема в небо, прыжками с 20-метровой парашютной вышки, практикой общения на немецком языке. Дважды в день аэроплан поднимался с нами в воздух и катал по кругу в течение часа, для адаптации.
Все ближе подходил день «Х». Наконец, сегодня Генеральная репетиция – прыжки с крыла в воздухе в полном обмундировании и снаряжении. На всех участниках были надеты шерстяные костюмы из тонкого габардина, цвета асфальта, которые не боялись ни дождя, ни пыли, ни пота. Этот унифицированный костюм, облегающий, но не сковывающий свободу движений, прочные меховые черные кожаные перчатки, шапки-шлемы с меховой подкладкой, — были идеальным подобием одежды для горного спорта, кроме… обуви – ЛАПТЕЙ, под «оборами» которых красовались туго намотанные на ноги «онучи», прикрывавшие надетые под ними, охватывавшие голень, и большую часть бедра толстые меховые чулки. Подобное снаряжение ног было не только «неуставным», но и грозило нам с Эрнстом, а также снабженцам большими проблемами. На складе у каптенармуса Ивана Немаколы самым маленьким размером сапог и ботинок был 43, что на 3-4 размера больше, необходимых «циркачам». В ходе тренировок мы экспериментировали с обувью: надевали на ребят имевшиеся сапоги, потом ботинки, но, как оказалось, только усовершенствованные нами лапти в условии болотистой местности обеспечивали ногам комфортное состояние при приземлении и бесшумное передвижение.
Я шел на посадку, на крыло, вместе с отобранными, без пяти минут парашютистами. Все вроде бы выглядело как обычно. Но вдруг, перед самым подъемом на крыло заметил, что у Седьмого ранец висит как-то криво, и он почти раскрыт. Странно, такого пренебрежения к снаряжению, раньше у этого кандидата я не замечал. Парнишку, готового забраться на крыло, я схватил за плечо, рванув на себя ранец.
— Ты отстранен от прыжков, — заорал я.
— Нет! – в глазах Седьмого застыли слезы обиды.
— Что здесь происходит? – услышал я за спиной голос Эрнста.
Увидев, валявшийся у моих ног парашютный ранец, он произнес:
— Седьмой, ты согласился стать добровольной жертвой?
Паренек ничего не ответил, сел на землю и горько заплакал. Эрнст, как старший, не стал отменять Генеральную репетицию. Мы проверили снаряжение у остальных. Все было в порядке. Седьмого, под конвоем, отвели на гауптвахту до разбирательства. Под моим командованием, шестеро «циркачей», допущенных к прыжкам, выполнили их на «отлично». Я прыгнул с крыла последним, вслед за ними. После приземления, приказал всем собраться в столовой. Последними подошли на наше собрание Эрнст и жандармский ротмистр Лигов. Двери закрыли на ключ, чтобы никто «чужой» не смог помешать. За столом «председательствующего», слева, рядом со мной, сидел Стас, спокойный, расслабленный, за ним – Эрнст. Справа от меня сидел ротмистр Лигов. Под конвоем привели Седьмого – бывшего ученика Тифлисского кадетского корпуса Зано Сванидзе, 14 лет.
— Седьмой, — сказал я грозно, — ты подставил всех нас под удар. Если бы сегодня, на Генеральной репетиции, ты погиб, то своей смертью принес пользу только врагу, так как выполнение задания командования было бы сорвано. Знаю, что тебе не свойственны невнимательность и разгильдяйство. Ты всегда был организованным и аккуратным. Уверен, что перед заключительными прыжками ты не раз проверил свое снаряжение. А теперь, Седьмой, озвучь перед всеми нами ИМЯ того, кто ПРИКАЗАЛ тебе стать ДОБРОВОЛЬНОЙ жертвой и тем самым предать нас…
— Стас… — выкрикнул паренек.
И тут перед моим лицом вдруг блеснула сталь клинка «засапожного» ножа Стаса, сидевшего слева от меня. Но в тот же миг, я почувствовал удар ротмистра Лигова по ножке моего стула, и что я падаю вместе со стулом, на котором сидел, на пол. А на меня уже наваливалось тело, злобно рычащего Стаса, руки которого были заломлены за спину дядькой Эрнстом. На все действия у моих спасителей потребовались секунды. Замешательство было недолгим. Станислава Родзалевского и Зано Сванидзе увели конвоиры. Собрание было окончено. Отобранных «циркачей» осталось пятеро. Я был шестым.
Глава 19
Бомбардировщик «Илья Муромец» вылетел из Петрограда около 16-00 часов с военного аэродрома Комендантский и взял курс на запад, на Варшаву-Млаву. На всем продолжении полета нам сопутствовали: сухая безветренная погода и чистое небо. «Муромец» не поднимался на высоту свыше 800 метров, которую мы хорошо переносили. При подлете к Глиноецку в воздух взмыла тройка русских лёгких двухместных истребителей биплан С-16, разработанных и построенных на Петроградском Русско-Балтийском вагонном заводе в 1914 году по заказу Военного ведомства. Задачей этих истребителей было сопровождение, в качестве эскорта, бомбардировщика «Ильи Муромца». Все шло вроде бы спокойно. Но, когда вдали показались предместья Млавы, из-за набежавших тучек выскочила тройка немецких истребителей Fokker E.I («Фоккер Айндеккер»). Завязался воздушный бой между истребителями. Фоккер был вооружён пулемётом Parabellum MG 14, снабженный механизмом, который позволял пилоту вести огонь из пулемёта через вращающийся винт, не задевая лопасти. С-16 был вооружен пулеметом «Виккерс» с синхронизатором Лаврова, который также позволял стрелять между лопастями вращающегося винта. Оба пулемета «Муромца», установленные в надфюзеляжном вырезе верхнего крыла между бензобаками, также не молчали, помогая нашим истребителям. Эрнст уверенно вел бомбардировщик по курсу, ранее уточненному наземной армейской разведкой, прижимаясь к земле на минимальной высоте — 400 метров. Экипаж «Муромца», точно рассчитавший, благодаря предшествующим тренировкам, — дистанцию, угол обстрела и время на перезарядку, — уничтожил из своих пулеметов, аэродромные зенитки и пулеметные гнезда. Однако, в сложившейся ситуации возможности для сброса нашего маленького парашютного десанта не было, так как внизу, высыпавшие как горох, на взлетное поле солдаты противника стреляли из винтовок по самолету. Для подавления живой силы и ружейного огня, экипаж «Муромца» удачно сбросил на них, из особых контейнеров, Флешетты — небольшие стальные стрелы (в один контейнер помещалось 500 стрел). Ружейный огонь был подавлен. И вот впереди показались две шеренги аэропланов. Здесь были и истребители Fokker E.I и бомбардировщики К-2 и Типа III (Typ III Kampfflugzeuge). Они нас не ожидали и стояли как неподвижные мишени на полигоне. Эрнст филигранно провел бомбометание и лег на обратный курс, под прикрытием оставшегося в небе одного истребителя С-16. Всего «Муромцем» было уничтожено 18 самолетов противника.
-А что же, наш десант? – подумалось мне.- Прокатились пассажирами?
Оказалось, что я ошибся… Если левое крыло самолета, где находился я и один из «циркачей» не пострадало от пуль, то правое было изрешечено. Но это мы смогли увидеть только при посадке на аэродроме в Варшаве, так как дыры от разрывов зенитных снарядов и ружейных пуль в обшивке крыла «Муромца» были прикрыты мертвыми телами четырех несостоявшихся парашютистов — десантников — «циркачей» — гуттаперчивых мальчиков, пристегнутых с помощью парашютных крепежных патронов к крылу самолета и между собой…
За участие в операции под Млаву-Цеханув, а также в боях за Швендры-Радзвяны и у Пепелян в июне 1915 года я был награжден Орденом Св.Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». Мой дядя Эрнст Павлович Унгерн-Штернберг за участие в операции под Млаву-Цеханув был награжден Орденом Святого Георгия 4-ой степени. Так в нашем роду стало двое Георгиевских кавалера. Экипаж «Ильи Муромца» и все пятеро «циркачей» были награждены солдатской Георгиевской медалью 4-ой степени, которая вручалась нижним чинам за проявленное в военное время мужество и храбрость. У четырех, посмертно награжденных, описание подвига заканчивалось словами: «Смертью своей запечатлел героический подвиг». Позже, я узнал, что «посмертные» награды были вручены родителям погибших, через отделения жандармерии по месту жительства бывших кадетов. Вручением награды, с семей погибших кадетов было смыто «пятно позора» за преступление, совершенное 14-летними подростками – Дезертирство.
В течение первого года войны – с августа 1914 по сентябрь 1915 года, — судьба благоволила ко мне, я остался в живых, хотя и получил пять ранений, по счастью, не тяжелых.
После участия в операции под Млаву-Цеханув мой дядя Эрнст Павлович Унгерн-Штернберг был откомандирован на Дальний Восток. И наше общение прервалось на долгих два года.
Глава 20
В сентябре 1915 года меня командировали из 1-го Нерчинского казачьего полка Уссурийской конной бригады в «Конный отряд особой важности» при штабе Северного фронта — сводную фронтовую часть, которая должна была вести глубокую разведку в тылу противника, проводить диверсионные акции, осуществлять захват языков, проводить топографические съемки местности у передовых позиций противника. Входившие в Отряд конные эскадроны были вооружены холодным оружием и винтовками германского образца. А вот снабжением патронами, продовольствием и фуражом мы должны были заниматься самостоятельно — за счет обозов и складов противника. Отряд являлся конно-партизанским соединением регулярных войск, под неофициальным названием — ПАРТИЗАНЫ. Он формировался с большими трудностями и бюрократическими проволочками. Штабу фронта требовалось подразделение из ЛУЧШИХ офицеров и нижних чинов, изъятых из разведывательных групп низовых воинских единиц: армий, дивизий, полков и прочее, — командование которых упорно сопротивлялось.
Командиром Отряда в октябре 1915 года был назначен поручик Пунин Леонид Николаевич. Окончательное формирование отряда было завершено только в декабре 1915 года. Тогда же, должность командира, была переименована в «Атаман». В состав Отряда вошло 5 конных эскадронов, артиллерийское и санитарное отделения и офицер-сапер.
Меня назначили командиром 3-его эскадрона. Помимо офицеров, в эскадроне насчитывалось 30 нижних чинов — всадников из состава Уссурийской конной бригады и 2-го Латышского Рижского стрелкового батальона. Среди личного состава отряда за моим эскадроном закрепились два негласных названия: Одно – «Хранимый Вседержителем», Второе – «Агнец на закланье». Так сложилось, что самые невыгодные, по мнению командиров других эскадронов, задания, влекущие большие потери личного состава, доставались именно 3-ему эскадрону. Однако, за весь период моего командования, потери в подразделении были минимальными. Зато на груди моих подчиненных сияло все больше наград…
В феврале 1916 года эскадрон под моим командованием участвовал в тяжелых боях в Северной Латвии, районе болота Тируль (или Тырелю-пурвс — устаревшее название). Это мшистое болото, площадью около 62 квадратных километров и возрастом около 8000 лет. О «потаенных» тропах через него знали только местные жители. Нам повезло. На одном из хуторов авангард разведчиков-казаков спас семью травника от грабежа и насилия немецкого полевого разъезда. В благодарность и за небольшие деньги хозяин хутора согласился быть нашим проводником во время перехода через болото. Мы не взяли его семью в заложники: жена и его малолетний сын ушли к родственникам на другой хутор. На следующее утро разведчики авангарда заметили идущих по лесу, правее себя, немцев. Затаившиеся у неприятеля на фланге партизаны, пропустив обе колонны неприятеля, бросились в атаку. Казаки внесли панику в ряды противника, захватили двоих пленных, но и сами чуть не поплатились жизнью: оправившиеся от шока, германцы мгновенно открыли по нам убийственный огонь. Лишь благодаря нашей малочисленности и максимальной мобильности, а также проводнику, — эскадрон удачно ушел от преследования, унося с собой раненых и убитых. В этом столкновении с германцами, был ранен и я. Вместе с другими ранеными меня доставили в прифронтовой госпиталь. 27 февраля 1916 г., после освидетельствования специальной медицинской комиссией, я был отправлен в тыловой госпиталь долечиваться, и на время покинул Отряд.
Глава 21
Весной 1916 года в России вспыхнула новая волна Шпиономании. В официальных правительственных газетах стали появляться статьи и комментарии, «обосновывавшие», для широкой публики, причины военных неудач 1914-1915 годов. Авторы, ссылаясь на «компетентные источники», утверждали, что причины поражений крылись в недостатке артиллерийских снарядов и, конечно, в германском шпионаже. Официальной прессе вторили правомонархистские организации в газетах: «Русское Знамя» и «Земщина». В подтверждение выводов о нехватке снарядов, по требованию Великого князя Николая Николаевича был заменен военный министр. А в подтверждение версии о германском шпионаже был повешен жандармский полковник Мясоедов. Эти случаи дали старт широкомасштабной компании по преследованию лиц, носивших немецкие фамилии.
Вернувшись в конце мая 1916 года из госпиталя в Отряд, я почувствовал к себе все возраставшее резко негативное отношение: многие офицеры Отряда стали игнорировать общение со мной в периоды «отдыха» между рейдами, несмотря на то, что в боевой обстановке, признавали мой опыт и руководство, беспрекословно подчинялись и исполняя мои приказы.
В начале июня 1916 года, на отдыхе между рейдами, в офицерском клубе, произошел неприятный инцидент между мной и командиром 3-ей кавалерийской дивизии генерал-лейтенантом Евгением Александровичем Леонтовичем. Генерал, относившийся ко мне открыто неприязненно, унизил меня, заявив, что в кругу истинных офицеров-патриотов находится предатель и бросил несколько резких слов в мой адрес. Поначалу, я сдерживался и старался вести себя как ни в чем не бывало. Однако поток словесных «помоев» не иссякал. Генерал вошел «в раж». Это перешло все границы. Едва официанты накрыли общий стол, за которым офицеры поминали вновь погибших, в повисшей тишине зала, я обратился к генералу со словами:
— Генерал, еще раз повторите, что Вы сказали в отношении меня!
Леонтович, не сдерживаясь в выражениях, указывая на меня пальцем, заорал:
— Таким, как ТЫ, НЕМЧУРА, не место за офицерским столом! Армейским офицерам не подобает подавать Тебе при встрече руки! Тебя надо лишить права присутствовать на всех офицерских собраниях и местах отдыха офицеров! Неизвестно, за что Ты получаешь Ордена!
Я не выдержал. Встал из-за стола, подошел к обидчику, дал ему пощечину и вышел из зала. Присутствовавшие при этом очевидцы-офицеры, не говоря уже о самом генерале, схватились за оружие. Но никто из них не посмел следовать за мною и задержать меня. Придя в себя, Леонтович тотчас отдал приказ о моем увольнении. По законам военного времени я, младший офицер, Сотник, применивший физическое насилие в отношении лица, старшего по званию, подлежал немедленному аресту и суду военного трибунала. Я морально уже приготовился к такому варианту развертывания событий.
Но, меня спасло Божественное проведение и вмешательство в случившееся генерал-адъютанта Владимира Михайловича Безобразова – командира Гвардейского корпуса, Георгиевского кавалера, бывшего в ту пору председателем Офицерской Думы Георгиевских Кавалеров, человеком, приближенным ко двору, да и просто человеком, пользовавшимся в офицерских кругах большим уважением и авторитетом.
Информация о случившемся, быстро распространилась в войсках. По решению Офицерской Думы Георгиевских Кавалеров меня не отдали под военный трибунал, однако Представление к награде — Золотой сабле Георгия Победоносца — Золотому оружию «За храбрость», которое причислялось к ордену Святого Георгия и вручалось за выдающиеся воинские подвиги, требовавшие несомненной самоотверженности, — отменили, без объяснений. Генерал-лейтенант Леонтович был отправлен в отставку. Его увольнение в разгар войны из действующей армии по негативным основаниям стало прецедентом и широко комментировалось в прессе.
Также в этих комментариях на всеобщее обсуждение широкой публики была вынесена проблема, о которой в офицерских кругах говорили шепотом: о постепенной УТРАТЕ русским офицерским корпусом чувства КОРПОРАТИВНОЙ СОЛИДАРНОСТИ: многие офицеры, в том числе, и старшие, особенно из числа приближенных к столичным либеральным кругам(в том числе и думским) не гнушались сбором сплетен и прямой клеветы в адрес своих товарищей по армейскому сословию. Конфликт между мной и генералом Леонтовичем стал взрывом, прорвавшим стену молчания, наглядно показавшим, на какой опасный путь встал ведомый «закулисными» политическими кукловодами Русский Офицерский Корпус. Несложно предугадать, какой конец ждал бы меня, если бы не Божественное проведение, жесткая позиция Председателя Офицерской Думы Георгиевских Кавалеров генерал-адъютанта Владимира Михайловича Безобразова и награда — Орден Святого Георгия Победоносца.
За отличия в делах против неприятеля в составе «Конного отряда особой важности», боях в северной Латвии, я был награжден Орденом Св.Станислава 4-й степени с мечами и бантом и Орденом Св.князя Владимира 4-й степени с мечами и бантом.
После окончания разбирательства по делу Унгерн-Штернберг — Леонтович, в начале августа 1916 года, я был отозван из Конного отряда особой важности и возвращен в 1-ый Нерчинский казачий полк, где 15 августа 1916 года был назначен в 1-ую сотню МЛАДШИМ ОФИЦЕРОМ.
Глава 22
За время моего отсутствия в полку, и бригаде в целом, произошли большие изменения. Во первых, Уссурийская отдельная конная бригада в декабре 1915 года была развернута в Уссурийскую конную дивизию. Во-вторых, в октябре 1915 года командиром 1-ого Нерчинского казачьего полка был назначен барон Петр Николаевич Врангель, мой дальний родственник. В-третьих, в августе — сентябре 1916 года 1-й Нерчинский казачий полк сменил место дислокации, прибыв на Юго-Западнй фронт, участвовал в ожесточенных боях, то есть, я попал в привычную для меня, быстро меняющуюся обстановку, как Чацкий, с «корабля на бал». И, наконец, в-четвертых, в связи с нарастающим политическим кризисом в стране, затронувшим армию, в полку появились «силы» негативно влияющие на морально-психологическое состояние не только нижних чинов, но и молодых офицеров, вкусивших в «лояльной» обстановке военных училищ, — «воздух» либеральной демократии.
В середине августа 1916 года, в полку была выявлена подпольная большевистская ячейка, члены которой подстрекали солдат к неповиновению приказам офицеров, отказу идти в наступление, призывали к братанию с солдатами противника, предпринимали открытые попытки вмешательства в планирование военных операций и административное управление полком, тем самым нарушая основу существования военного дела — ЕДИНОВЛАСТИЕ.
Полковая разведка, поддерживавшая решения большевистской ячейки, саботировала предоставление командованию достоверной информации об изменениях в местоположении и передвижениях противника, его технической оснащенности, длительное время не осуществляла захвата «языка». Последствиями этой разрушительной деятельности большевистской ячейки стала «печально» известная атака 3-ей и 4-ой сотен полка на германскую высоту 1478, хорошо укреплённую и усиленную проволочными заграждениями позицию и, как следствие, приведшая к большим людским потерям: раненых и убитых насчитывалось до 30 процентов личного состава.
Как ни горько осознавать, но только эти огромные для полка людские потери, в той атаке, позволили его командованию арестовать руководство большевистской ячейки. В соответствии со статьей 105 Воинского Устава о наказаниях 1869 года, дело о деятельности подпольной большевистской ячейки, в связи с совершенными преступлениями против порядка подчиненности и воинской дисциплины, было предано в дивизионный суд.
21 августа 1916 года, полк получил приказ: содействовать атаке частей 37-й пехотной дивизии по захвату все той же «неприступной» хорошо укреплённой германской позиции «Диль», высоты 1478.
Командир полка вызвал меня для «личной» беседы после ужина, но не через командира сотни, а через своего адъютанта.
— Роман, ты недавно в полку, но, наверно, уже слышал, о печальной атаке 3-ей и 4-ой сотен на высоту 1478 и наших больших людских потерях. Атака проводилась на основании данных полковой разведки, твердившей, что вокруг «тишь да гладь, да Божья благодать». Меня до сих пор не покидает чувство, что противнику было известно о готовившейся атаке, о времени и местах проходов в проволочных заграждениях. Не удивлюсь, если «лазутчик», сливший информацию, находится до сих пор у меня в штабе. Сегодня-завтра начнется большое наступление. Если полку не удастся взять высоту 1478, то финал моей военной карьеры и жизни – один: пуля в висок. У остальных полковых офицеров-немцев – финал такой же — смерть… Ты один из немногих, кому я доверяю. Приказываю, до 5 часов утра завтрашнего дня, в рамках строгой секретности, перепроверить, отмеченные на карте, места проходов в проволочных заграждениях, на возможность их быстрого преодоления. Передаю тебе карту с отметками проходов, использованных во время прошлой неудавшейся атаки. Жду твоего возвращения завтра, до 6 часов утра.
— Так точно, Ваше Высокоблагородие.
— Будь осторожным…
Я вышел из кабинета Командира расстроенным: спорь – не спорь, а для МНОГИХ офицеров и нижних чинов немецкая фамилия как для быка «красная» тряпка, означает — Враг, НЕЗАВИСИМО от должности и пользы, которую эти военнослужащие приносили и приносят государству и какими наградами удостоены.
Применив весь свой «партизанский» опыт, наша постоянная «тройка»: я и казаки Пахомов и Курбанов – скрылись незамеченными из расположения сотни. В течение наступившей полнолунной ночи, мы излазили, под «очами» германских прожекторов, места, отмеченные на карте и использованные в ходе прошлой атаки. Перепроверяя их, мы обнаруживали новые, которые отметили на карте, как и появившиеся новые места соединений между 10- и 6-миллиметровыми участками проволоки при их замене и новые пулеметные гнезда. Места соединений проволок, разных по диаметру, проверяли «на ощупь», без перчаток, благо светила полная Луна, и у моей «двойки» был прекрасный еще довоенный навык в кузнечном деле. Вернулись в полк на рассвете, около 4-х часов утра, когда над землей стоял плотный белесый туман, а до начала атаки еще оставалось время.
При устном докладе командиру полка я предъявил карту с нанесенными старыми и новыми отметками и несколько кусочков новой замененной 10 и 6 миллиметровой немецкой проволоки, использованной на заграждениях.
— Что использовали при получении «образцов»? – поинтересовался командир – ведь спецножниц для резки 10 миллиметровой проволоки в полку – практически нет.
— Казак Курбанов использовал «Штыковые ножницы» системы полковника Гвардии Николая Александровича Гулькевича. Такие ножницы он надевал на ствол винтовки, это удобно при использовании. В моей сотне ножниц для резки 10 миллиметровой проволоки всего 5 штук. А ножниц для резки 6-миллиметровой проволоки, имеется достаточно, практически, у каждого третьего казака. Отметки в моей карте мест соединительных стыков проволок разного диаметра, позволили командирам подразделений нанести на свои карты уточненные слабые места в немецких заграждениях буквально за час перед началом наступления.
В ходе стремительной атаки полк прорвал укреплённую позицию противника, преодолел искусственные заграждения, в местах, отмеченных мною на карте. В результате штыковой атаки, батальон германского полка был полностью уничтожен. В этом бою командир полка Врангель и я были ранены и направлены для излечения в Полевой подвижной госпиталь нашей дивизии.
Командир, несмотря на ранение, учитывая сложившуюся тяжелую морально-психологическую обстановку в полку, покинул госпиталь через три дня. А мне пришлось «задержаться» в нем на две недели, из-за «тяжелого ранения головы». Но, вопреки «благоразумию», из-за «природного упрямства», я отказался от прохождения дивизионной Военно-врачебной комиссии и вернулся в часть.
Через две недели после боя у «Дильской» высоты 1478, 3 сентября 1916 года, на построении полка был зачитан Приказ о присвоении мне очередного воинского звания – ПОДЪЕСАУЛ. Командир полка, улыбнувшись краешком губ, вручил мне новенькие погоны.
— Неужели заслужил? – молоточком билось в моей голове. — Неужели оценили мою службу в Конном отряде особой важности?
Однако, не отпускающая режущая сердце, обида за отмену награждения Золотой саблей Св. Георгия Победоносца, только притупилась, но никуда не делась. Через три дня, 6 сентября 1916 года, на построении полка, меня вновь вызвали из строя.
Командир полка полковник Врангель зачитал приказ:
— За особые заслуги перед Отечеством, поимку важного государственного преступника, — подъесаул Роман Унгерн-Штернберг награждается орденом – Св.Анны 3-й степени с мечами и бантом.
По шеренгам прошел шепоток. Я обомлел. Командир вручил мне орден.
-Значит Эрнст был прав в отношении Стаса. – Молоточком застучало у меня в голове.
Я уже хотел, как положено, развернуться и пройти на свое место в строю, но Врангель остановил меня, тихо сказав:
— Не спеши.
А затем громко добавил:
— За проявленные мужество и героизм при участии в спецоперациях, связанных с чрезвычайными ситуациями, присвоить подъесаулу Роману Унгерн-Штернберг внеочередное воинское звание — ЕСАУЛ.
Командир полка вновь вручил мне новенькие погоны. Мое сердце пропустило удар. Закружилась голова, как у молоденькой курсистки. Я не знал, плакать мне или смеяться.
— Ну, и пусть сейчас не получил Золотую саблю, — подумал я, — ведь война еще не окончена, еще не достигла своего Апогея — вспомнил я, почему-то, слова Начальника Петроградской охранки Глобачева.
Хотелось верить, что черная полоса в моей воинской жизни прошла… и наступила светлая.
Глава 23
Однако последующие события: «обмывание» звездочек в полку, отвод дивизии на отдых в армейский резерв на Буковину, появление новых «приятелей»-холостяков, жаждущих еще раз отметить, за бутылочкой, присвоение мне внеочередного воинского звания, — и, наконец, происшествие в гостинице «Черный орел» в Черновцах, где я, в пьяном угаре от выпитого медицинского спирта, оскорбил словами и действиями тыловика дежурного по комендантскому взводу — промелькнули передо мною, не вызывая никаких эмоций и запоминаний.
И вдруг, как удар молнии, меня накрыли воспоминания о событиях 6-летней давности: пьянка, отказ от дуэли, Суд офицерской чести, реакция сослуживцев на мое исключение из списков 1-ого Аргунского полка, одиночный поход через Хинган…
— Господи, неужели СПИРАЛЬ СОБЫТИЙ возвращает меня к начальной точке отсчета, к СОБЫТИЯМ ПОВТОРЯЮЩИМСЯ ВНОВЬ, только на новом уровне, с учётом накопленного жизненного опыта и изменений в обстоятельствах. Я не извлек урок из прошлого, не сломил свою гордыню, не пересилил стадный инстинкт нажираться водкой и вином до уср…*ки, не оттолкнул от себя льстецов, подталкивающих меня к пропасти — алкоголизму! Получив внеочередное звание, я почувствовал себя всесильным и…ПРОИГРАЛ …
22 ноября 1916 года Председатель Общего корпусного суда при Штабе 8-й армии, генерал-майором Александр Андреевич Гречко, огласил Приговор по уголовному делу в отношении меня, подсудимого Есаула 1-ого Нерчинского казачьего полка Уссурийской конной дивизии Романа Федоровича Унгерн фон Штернберг. Согласно судебному документу, «подсудимый в пьяном состоянии до потери приличествующего воинскому чину вида, оскорбил словами и действием дежурного — комендантского адъютанта, прапорщика Загорского во время исполнения сим последним служебных обязанностей…» На основании изложенного и, руководствуясь статьей 152 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года, а также соответствующими статьями Воинского Устава о наказаниях 1869 года, суд назначил мне, подсудимому, наказание по совокупности совершенных преступлений. Однако, суд принял во внимание «…обстоятельства, уменьшающие вину: отличный отзыв начальника подсудимого о его служебных и нравственных качествах, участие в походах и боевых действиях, отмеченное боевыми отличиями…» — и решил, назначенное подсудимому наказание понизить «на две степени», «…перейдя к нижней мере…окончательно определив: заключение в крепости на два месяца с ограничением некоторых прав и преимуществ по службе...». Приговор вступил в законную силу 24 числа ноября месяца 1916 года. Срок отбывания наказания подсудимому должен считаться с 1 дня его задержания для исполнения приговора, то есть с 22 октября 1916 года…
Несмотря на то, что срок отбывания наказания при нахождении меня под арестом не истек, в тот же день, сразу после оглашения приговора, согласно полученному Предписанию, я был отправлен с присланным нарядом казаков в часть, 1-й Нерчинский казачий полк, который все еще находился в армейском резерве, на отдыхе, доукомплектовывался и ждал приказ о переброске на передовую.
Я вошел в приемную командира полка, адъютанта на месте не было, и постучал в дверь кабинета.
— Войдите, — услышал я спокойный голос Петра Николаевича.
— Разрешите? Ваше Высокоблагородие! Есаул Роман Унгерн-Штернберг по Вашему приказанию прибыл.
— Что ж, заходи, если не шутишь. Нам надо с тобой о многом поговорить… Присаживайся…
Я присел на краешек стула у стены и почувствовал себя маленьким нашкодившим мальчишкой, ждущим «разнос». Врангель смотрел на меня спокойно, и изучающе.
— Роман, начал он тихо — ты знаешь, что мы с тобой дальние родственники: баронесса Доротея Елисавета Унгерн-Штернберг в замужестве за бароном Гансом Врангелем фон Луденгоф, была моей прабабушкой. Поэтому, на правах старшего родственника, хочу поговорить о твоей дальнейшей военной службе.
На моей спине выступил холодный пот, в глазах зарябило, к горлу подступил комок…
-Я буду неправ, — продолжал Врангель, — если не отмечу твою беззаветную преданность делу, которому ты служишь – защите Государя и Отечества. Во всех случаях ты являешься образцом для офицеров и казаков, и этими и другими ты горячо любим. Но все восторженные речи, восхваляющие твой героизм, рассыпаются в прах перед твоим ПОРОКОМ — ПЬЯНСТВОМ, в состоянии которого ты способен на поступки, роняющими не только честь офицерского мундира, но себя как человека. Полагаю, что после твоего «нынешнего» осуждения УГОЛОВНЫМ СУДОМ, а не решениями Суда офицерской чести или Офицерской Думы Георгиевских Кавалеров,- ты, наконец, ТРЕЗВО оценишь последствия своего пагубного пристрастия. Я всегда старался помочь тебе в жизненных ситуациях, но и я не всемогущ. В высших офицерских кругах еще не забыто твое дело с Леонтовичем, и это в условиях Шпиономании! У меня есть два варианта дальнейшего развития событий. ПЕРВЫЙ: В ближайшее время тебе, к моему сожалению, придется «сменить обстановку», и покинуть полк, а мне — восстановить спокойствие и дисциплину в вверенном мне подразделении, нарушенными, в том числе, и твоими необдуманными действиями. Я уже обратился по инстанции за переводом тебя — либо в Пограничную Стражу на Дальневосточной окраине либо в Закавказье, где обстановка даст удовлетворение твоей беспокойной натуре. Есть и ВТОРОЙ вариант. Я созванивался с Начальником нашего Полевого подвижного госпиталя. У него имеется ПОДГОТОВЛЕННОЕ МЕДИЦИНСКОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ВОЕННО-ВРАЧЕБНОЙ КОМИССИИ о твоем ИСКЛЮЧЕНИИ из списков полка, НА ОСНОВАНИИ ИМЕЮЩЕГОСЯ «тяжелого ранения головы». Так что, выбор за тобой…Ответ мне необходим сейчас.
— Я выбираю Первый вариант.
— Что ж, я был уверен, что получу именно этот ответ. До получения нового назначения побудешь в резерве. Это все, чем я могу, на сей раз, тебе помочь…в качестве командира полка, так как с 1 января 1917 года я приступаю к обязанностям Командира 2-й бригады Уссурийской конной дивизии, а командиром полка с 1 декабря 1916 года уже назначен мой заместитель полковник Маковкин Александр Евплович, которого ты знаешь. На этом…ВСЕ… Вы свободны.
Я встал со стула, обессиленный и опустошенный.
— Так, точно, — и, развернувшись, на негнущихся ногах, шатаясь, как пьяный, от услышанного, вышел из кабинета командира полка. Это была моя последняя встреча с бароном Петром Николаевичем Врангелем фон Луденгоф.
В первых числах января 1917 года в полк пришел Приказ об исключении меня из списков 1-ого Нерчинского казачьего полка Уссурийской конной дивизии и переводе в действующую армию на Кавказ, в 3-й Верхнеудинский полк 1-ой Забайкальской казачьей дивизии.
Продолжение следует.