Её Окно

Она распласталась на жестком паласе, подобно увядшей лиане, брошенной на произвол судьбы. Потолок — её единственный собеседник в этот час — равнодушно взирал на неё белизной штукатурки. Ослепительный луч небесной лампы, этот безжалостный вестник дня, вонзался в её полуприкрытые веки, причиняя почти физическую муку. Впрочем, утро давно уступило место тягучему послеполуденному часу, хотя для неё время остановилось в момент пробуждения.

Попыталась пошевелиться, но тело предало её. Это было не просто онемение — это была ледяная немота забвения. Каждая жилка, каждый нерв словно залили свинцом. Ночь, проведенная в грехе уныния на твердом полу, отняла у неё власть над собственной плотью. Но эта физическая мука казалась ничтожной песчинкой в океане её апатии.

Ноги… О, как они страдали! Колени ныли тупой, изматывающей болью, бедра налились свинцовой тяжестью, отказываясь служить своей госпоже. Собрав остатки воли, она совершила титаническое усилие и перекатилась в объятия мягкого кресла. Мир вокруг немедленно закружился в вальсе, грозясь поглотить её в бездну обморока.

— Нет, — прошептала она пересохшими губами. — Довольно.

Сон, этот коварный любовник, наконец-то отпустил её. Голод терзал желудок, но жажда — о, эта жажда была подобна агонии! Она рванулась к спасительной влаге, но предательские ноги подкосились, и она вновь рухнула на пол, словно подстреленная птица. Вторая попытка была медленнее, осторожнее.

Ванная встретила её кафельным холодом. Припав к крану, она пила ледяную воду, и острые иглы холода пронзали её горло. Умывая лицо, она закрыла глаза, и под веками вспыхнул фейерверк разноцветных пятен. Сознание, блуждавшее во тьме, нехотя возвращалось в свою темницу.

Спустя двадцать минут её крошечная кухонька наполнилась ароматом спасения. На плите томился куриный бульон — божественный нектар, способный воскресить мертвого после такой ночи. Пара горьких таблеток усмирила пульсирующий в висках набат, и вскоре чашка обжигающего кофе стала её противоядием. Она подошла к окну.

Отдернув занавеску и впустив в комнату осень, она вздрогнула. Прохладный ветерок, этот дерзкий поклонник, как будто зная, что нижнее бельё не обременяло тело, скользнул под тонкую ткань её сорочки, заставив кожу на внутренней стороне бёдер покрыться мурашками. Она опустилась на подоконник и закрыла глаза, вдыхая воздух полной грудью. Это было откровение. Словно её легкие впервые узнали, что такое кислород. Она чувствовала себя Евой, только что сотворенной из ребра, делающей первый вдох в Эдемском саду, где надежда всё ещё возможна.

Она открыла глаза. Взгляд её, затуманенный кофеиновым дурманом, устремился в окна дома напротив. Она знала там каждую трещинку на старой раме, каждую каплю высохшей краски. Это окно было её алтарем, её единственной религией. Оно дарило ей ту радость, о которой пишут в дешевых романах — радость, от которой поет душа и замирает сердце.

Но сегодня… Сегодня мир сошел с ума. Тяжелые портьеры на том, заветном окне, были задернуты. Плотно. Непристойно плотно. Впервые за долгие полгода её утренних и вечерних бдений. Впервые с того дня, как она начала жить этим окном.

Обычно там, в этой уютной пещере, царил Он. Его маленький диванчик, часто не знавший порядка, небрежно укрытый пледом цвета слоновой кости. Старинный столик, обтянутый благородным темно-зеленым сукном. Лампа, которая всегда кокетливо мигала, прежде чем разлить свой теплый медовый свет. Стакан с карандашами… Это был её личный театр, её ежедневная месса.

Она, аристократка бессонницы, порой просыпалась на рассвете лишь ради того, чтобы подсмотреть, как Он спит. Как его сильное, прекрасное тело ворочается во сне. Он был так близко — всего несколько метров улицы и стекла — и так невыносимо далеко, словно ангел за хрустальной сферой. Вот он открывает глаза. Вот потягивается, как большой грациозный хищник, и исчезает из вида, чтобы вернуться через минуту бодрым, сияющим. Свет, исходящий от него, слепил её, и она стыдливо, по-девичьи щурилась.

Иногда Он замечал её. Их взгляды встречались через пропасть улицы. Он улыбался ей — только ей! — или игриво подмигивал. В эти секунды её рассудок плавился. Ей хотелось стать птицей, влететь в его окно и остаться там навеки, раствориться в его объятиях, став частью его дыхания.

Бывали ночи, когда они оба открывали окна. И тогда начинался их тайный роман. Они болтали часами, сидя на подоконниках. О пустяках, о звездах, о глупых прохожих. Время, этот жестокий тиран, замирало для них. Луна и солнце менялись на небе, не в силах поверить в такую дерзость.

Иногда Он пропадал. На день, на два. Её сердце сжималось от ледяного ужаса, но Он всегда возвращался. Она привыкла к этому, как привыкают к биению собственного сердца. Она не знала его имени. Ей было плевать, кто он. Имя убило бы магию. Имя превратило бы божество в обычного мужчину с грязными носками под диваном.

Однажды безумие почти овладело ею. Она хотела спуститься, назначить свидание, прикоснуться… Но страх сковал её горло. Что, если реальность окажется хуже фантазии? Что, если Он скажет «нет»? Это убило бы её вернее яда. Нет. Пусть будет так. Пусть будет окно, и пусть буду я. Это самая прочная связь во вселенной.

Её подруги, эти приземленные создания, твердили о семье, о детях, о стабильности. Они звали её в бары и рестораны, пытаясь спасти её душу от одиночества. Они говорили о счастье просыпаться рядом с любимым.

— Да, — думала она тогда, — наверное, это прекрасно. Но стоило ей вернуться в свою пустую квартиру и увидеть Его окно, как все слова подруг превращались в пепел. Там, напротив, была её настоящая жизнь.

Но сегодня… Сегодня воздух был пропитан тревогой. Она сидела на подоконнике час, похожая на каменное изваяние. В Его окне — ни движения. Он должен быть дома. Или, если ушел в сквер, давно бы вернулся.

Мысли, черные и липкие, заполнили её разум. Заболел? Вчера он был бледен, словно призрак. Или… А что, если… Если у него появилась женщина? Мысль была невыносима, абсурдна. Какие у них отношения? Но ревность, эта зеленоглазая ведьма, уже вонзила свои когти в её сердце.

От нервного истощения ей зверски захотелось сладкого. Сахар — единственное лекарство от сердечных ран. Накинув легкий сарафан, она выпорхнула из квартиры. В кафе, выбрав столик, она погрузилась в наблюдение за чужими жизнями. Каждый посетитель был островом в океане. Это было трогательно до слез.

Она заказала пирожное. Случайно задела пепельницу. Стекло разлетелось по полу тысячей осколков, подобно её разбитой жизни.

— Это я виноват, — мягко сказал официант, убирая осколки. — Забыл слишком близко к краю.

Его доброта на секунду отвлекла её от мрачных дум. Пирожное таяло во рту, но райского наслаждения не приносило.

Взгляд её снова метнулся к Его дому. И кровь в её жилах превратилась в лед. К подъезду подъехала полицейская машина. Затем ещё одна. Люди в форме вошли внутрь и долго не выходили. Потом прибыли медики с носилками.

Её мир сужался до этого подъезда. В их тихом, благопристойном квартале такого не случалось. Она сидела, вцепившись в чашку, боясь дышать. Официант, заметив её бледность, осмелился заговорить.

— Что-то случилось, мадемуазель?

— Там… в доме напротив, — выдохнула она.

— А, — кивнул парень, и лицо его потемнело. — Там трагедия. Сегодня утром соседка нашла его. Несчастный случай. Говорят, баловался дурью… Просто случайность. Или любовь несчастная. Кто знает? Передоз… банальная история.

Она бежала домой, не чувствуя земли под ногами. У подъезда уже стояла «Скорая». И в тот момент, когда она поравнялась с дверью, санитары вынесли тело. Простыня, скрывающая тайну, зацепилась за ручку двери и сползла.

Кровь отхлынула от её лица. Мир перевернулся. Она видела Его лицо. Белое, спокойное, навсегда освободившееся от земных мук.

Ноги отказались держать её. Она сползла по стене на горячий асфальт тротуара, пачкая нежный сарафан. Она хотела закричать, выплеснуть этот ужас, но из горла вырвался лишь беззвучный хрип. Её рот был открыт в безмолвном крике отчаяния, глаза устремлены в безжалостно ясное, голубое небо.

— Это Он… — прошептала она, когда мир начал гаснуть. Боль была физической. Словно раскаленный кинжал вонзили в грудь.

Человек из окна напротив. Тот, кто был для неё дороже воздуха, дороже несуществующего мужа, дороже самой жизни. Она сидела на земле и покорно ждала, когда её собственное сердце последует за ним. Жить? Зачем? Как она откроет свое окно завтра? Как посмеет дышать?

«Нет… Не могу… Я не умею жить в мире, где нет твоего окна…» — прошелестела она, падая в черную бездну.

Вокруг неё суетились люди, что-то кричал молодой официант, закрывая лицо руками на противоположном бордюре. Но её это больше не касалось. Её спасение было лишь в одном — в вечном сне, где окна никогда не задергивают штор, а они болтают о чём-то совсем неважном, сидя на своих подоконниках с кружкой ароматного кофе в руках.