Дежавю

Кирилла преследовал злой рок… или добрый. Выяснить это было довольно затруднительно, поскольку, когда ты уже отплыл от старых берегов, а к новым всё ещё не причалил, и впереди только и видно, что бескрайнее синее море жизни, а заманчиво-далеких берегов нет и в помине, — то и сказать, когда, собственно, на горизонте появится что-нибудь из ряда жизненной водной глади вверх выходящее, было не очень-то и просто, а уж определить, к добру оно или ко злу, и тому подавно. Город как город, море как море. Холодное, правда, и город дождливый — ну да, над этим даже сам Пётр был не властен… Если только тот, что святым считается — да и то не факт.

А вот что по-настоящему беспокоило Кирилла, посвящавшего, как и полагается всякому настоящему айтишнику, почти всю свою жизнь своему железному компьютерному другу, так это значительно участившиеся в последнее время случаи так называемого «дежавю». Странное слово, и явление не менее странное, досаждавшее Кириллу уже несколько последних месяцев, точно морской айсберг, вставший на пути его корабля, большая и невидимая часть которого была, как это и водится, недоступна простому человеческому зрению, будучи скрытой то ли в глубинах памяти, то ли в водах судьбы.

Проявляло это чудо природы себя весьма разнообразно. То сон приснится, в котором он, одетый в диковинный чёрный цилиндр и фрак, идёт по родным улицам Питера с какими-то до крайности необычными названиями на старославянском, точно совсем недавно данными им своевольным Петром-основателем. То носится в этих снах по каким-то подвалам, тщетно пытаясь найти своих недавно захваченных и увезённых оттуда товарищей. А то встанет перед каким-нибудь Аничковым мостом — и стоит как зачарованный минут десять, так что спешащие на работу люди на него даже коситься начинают, будто он и впрямь сумасшедший какой-то.

«А может, что я и взаправду с ума схожу?» — думал он временами, когда потоки реальности объективной и субъективной смешивались настолько, что отличить их друг от друга становилось уже практически невозможно. «Да нет, просто не высыпаюсь», — раз за разом успокаивал он себя.

А ещё, бывало, скажем, начнёт на работе архитектуру нового программного модуля с коллегами и аналитиками обсуждать, заспорит, распалится, да и ляпнет что-нибудь в духе: «А катись оно всё бричкой на Адмиралтейскую набережную!» А потом стоит, раскрыв на полуслове рот, и сам не знает — откуда здесь бричка, и зачем именно на Адмиралтейскую-то? А на днях вообще на крышу Исаакиевского собора вылез вместе с какой-то китайской туристической группой, да как начнёт «калинку-малинку» под воображаемую музыку вытанцовывать на глазах у ошалевшей публики под объективами десятков смартфонов.

И, надо признаться, так хорошо она у него получалась, что китайцы даже зааплодировали по окончании сего творческого порыва, будто это он для них специально старался. А и не старался он вовсе и вообще сроду не танцевал — ну, не в этой жизни, во всяком уж случае.

Ну вот нормально, да? Ему компьютер уже который год как заменял друзей и девушку, которой у него к его тридцати не было заметно даже на отдалённом горизонте жизни, а он на крышах по выходным вытанцовывает! Может быть, что в этот осенний питерский воздух природа незаметно подмешала что-то своё и забыла предупредить об этом синоптиков и прочих менее опытных в плане знаний о её возможных сюрпризах жителей культурной столицы? А, может быть, что Кириллу просто надоело плыть по течению в маленьком море своей замкнутой жизни, и он решил разведать новые глубины своего творческого потенциала? Нам, к сожалению, не успели сообщить о его подлинных намерениях, и мы совершенно не уверены, что он и сам отдавал себе в них отчёт.

Но дежавю, по всей видимости, всё-таки отдавало — и решило отдаться Кириллу без остатка. Вот и сейчас он стоял, глядя на воспетую классиком «Адмиралтейскую иглу», а перед глазами его проносились иные — и при этом точно совершенно живые — картины.

Шум бричек. Топот конских ног. Выкрикивающие что-то на улицах города газетчики, размахивающие огромными бумажными листами. Спешащая по мостовой и подгоняемая жандармом бригада рабочих. Две дамы с миниатюрными белыми кружевными зонтиками в старинных широкополых платьях, неспешно прогуливающиеся по парку вместе со своими маленькими ручными собачками. «Шутейный парк» Петергофа, выглядящий совсем иначе. Царский полк, марширующий по брусчатке на площади с фонтаном…

Точно какая-то иная жизнь, иная реальность накладывалась в сознании и мыслях Кирилла на эту, признанную всеми считающими себя адекватными людьми единственно существующей, единственно верной. Эта вторая реальность определённо имела отношение к прошлому времени, когда человечество ещё не вышло в космос, но люди, как и сейчас, считали себя вершиной эволюции и последним, существующим в единственном экземпляре, эталоном разума.

А что есть разум, и где его эталон? Может быть, наши предки из прошлого были гораздо разумнее нас, современных, мечущихся по кругу в поисках своего личного счастья, неготовых принять свою судьбу такой, какой её хотели бы видеть высшие силы, в которые многие из нас уже давным-давно не верят? Может быть, что это мы, подкованные по технологическим меркам, сами себе современники, без зазрения совести уничтожающие друг друга, уже давно массово сошли с ума без всяких загадочных дежавю?

— С ума сойти!

— Что, простите? — переспросил резко оторванный от своих внутренних размышлений внезапно заговорившим с ним собеседником Кирилл.

— Я говорю, — с ума сойти, как красиво у вас здесь! — повторил нежданный незнакомец. — Красивый город, говорю! — засмеялся он, обнажив пару золотистого цвета зубов.

— Красивый… — вяло повторил вслед за ним Кирилл, ещё не до конца придя в привычного себе себя. — А вы сами-то откуда?

— Я-то? С Байкала буду. В командировке здесь. Вы цените ваш город, красивый, хоть и мокрый! Ну, бывайте! — сказал непродолжительный незнакомец и без новых лишних слов пошёл дальше по одному ему ведомым делам.

— И правда красивый, — новый голос раздался над ухом начавшего было опять уходить в мыслях от мокрой реальности в уютного и тёплого себя Кирилла — женский, на этот раз. Девушка лет двадцати пяти облокотилась на ограждение набережной, с интересом поглядывая то на задумчиво смотрящего вдаль Кирилла, то на проплывающие по Неве корабли.

— Мой родной, — нехотя промолвил Кирилл. — И он действительно мокрый. Вот прямо как сейчас. Укройтесь лучше зонтиком, а то даже от моросящего дождя можно промокнуть и заболеть, — с этими словами Кирилл протянул девушке свой зонт.

— Благодарю, но зонтик мне не нужен. Я люблю дождь, — улыбнулась она. — Навевает всякие разные мысли и воспоминания. Даже дежавю иногда.

— У вас тоже? — вопросительно посмотрел на неё Кирилл.

— Что тоже?

— Ну, вы сказали — дежавю. У вас они тоже бывают?

— В последнее время постоянно. Спасу от них нет! — засмеялась она. — Вот не далее как вчера, мне приснился сон, что я гуляю под дождём и смотрю на корабли — и что бы вы думали? Сегодня я действительно гуляю под дождём и смотрю на корабли.

— Удивительно прямо, как совпало!

— И не говорите, — улыбнулась девушка. — Вы местный, да?

— С самого своего рождения, которое было, я уже даже не упомню, сколько лет назад, особенно с учётом всяких разных дежавю.

— А я недавно сюда переехала, из Челябинска. Здесь хоть и мокро, но воздух свежий. И творить как-то легче получается. Меня, кстати, Лиза зовут, — представилась девушка.

— «Лиза, не исчезай!» — процитировал известную песню Кирилл. — А меня зовут Кирилл. Сразу видно, что вы из сурового города к нам приехали, дождя совсем не боитесь. А что именно вы творите?

— Я такая, — улыбнулась недавняя незнакомка. — Я художница начинающая, картины рисую. Здесь у меня выставка моих работ будет скоро, вот я и приехала. Может быть, мне здесь и остаться, как думаете? — подмигнув Кириллу, добавила она.

— Ну, дождь, вы уже, как я посмотрю, победили. Осталось только дежавю победить — и всё у вас должно быть хорошо! — улыбаясь, ответил Кирилл. — А я как курица лапой рисую, кстати говоря. Совсем не умею рисовать.

— Ой, а я не хочу его побеждать. Моё дежавю такое интересное иногда бывает! Мне с ним даже комфортно стало. Ну, что-то вроде лучшего друга, который всегда рядом, и с которым совсем не мокро. А по поводу рисования… наверное, каждый рисует так, как умеет. Можно рисовать, скажем, делами — такие интересные картины могут получиться!

— Делами… Да, вы правы, — задумался на несколько секунд Кирилл. — Кстати, а что вы делаете в эти выходные? Синоптики обещали хорошую погоду. Хотите, погуляем вместе по Питеру? У нас есть, на что посмотреть приезжающим. Сходим в Эрмитаж?

— Можно и погулять, — зарделась девушка. — В Эрмитаже я ещё не успела побывать. А вот одно из моих прошлых дежавю вполне себе там уже отметилось!

* * *

Два молодых белокрылых юноши, истинный облик которых мог бы подать людям немало мыслей о том, что высшие силы всё-таки существуют, и им всё равно, что думают об их существовании всякие там земные скептики, иронично поглядывали друг на друга. После стольких лет их основное задание было наконец-то выполнено, и теперь оставалась лишь лёгкая корректировка курса для их подопечных.

Для осуществления встречи уже названных нами Кирилла и Лизы этим двум их невидимым кураторам из иного мира пришлось даже прибегнуть к механизму пробуждения прошлой памяти в душах, но на это было получено разрешение свыше. А память, хранимая в душах людей, как это известно любому, даже самому начинающему Ангелу-Хранителю, сильнее смерти. Точно так же, как и любовь.

«Забавное название для этой памяти придумали люди», — размышлял куратор Кирилла, глядя, как тот идёт на встречу с Лизой, неся в правой руке букет из роз. «Дежавю… придумали же слово!».

«Ты ведь помнишь тот сон, который я показал тебе, правда?» — задал невидимый мысленный вопрос для Лизы её белокрылый куратор. «Тот, в котором вы встретились с ним ещё до вашей встречи? Расскажи ему о нём. Теперь уже можно… Теперь уже это ваша новая, самая настоящая, нарисованная вашими собственными делами реальность».

09.09.2017