История влюблённых

Наташа проснулась и долго глядела в потолок, представляя, чем сегодня станет заниматься, что смотреть по телеку и какую книгу читать. Девочка лежала и ждала, когда в соседней комнате проснётся мама и поможет подняться с кровати. После неудачной операции на позвоночнике у Наташи отнялись ноги, поэтому теперь каждый самостоятельный подъём требовал больших усилий.
Мама тихонько плакала, а вслух говорила: жизнь не закончилась, нужно бороться. И Наташа с мамой – боролись! Но недуг был сильнее. Девочке нужна новая операция, очень дорогая, а денег у них не было. Стояли на учёте, конечно, но в очереди далеко, и никакая особая социальная реклама им не была положена – только выдали коляску, да отзывчивые соседи смастерили пандус в подъезде. Хорошо ещё, квартира была на первом этаже.
Наташа училась в школе, во втором классе. Трагедия произошла зимой, посреди учебного года: они с девчонками на ледянках катались с горки, и тут пришли пацаны. Время не так, чтобы позднее, но ведь зимой становится темно уже в пять-шесть… Мальчишки как всегда принялись толкаться и лихачить – кто скатывался на ногах, кто на картонке, а двое приволокли откуда-то железный капот от Жигулей и… Наташа только услышала скрежет, как её рубануло по спине.
Третий класс для неё начался занятиями на дому, учителя приходили после уроков и давали необходимые знания. Школа была «с уклоном» и можно было выбрать – дизайн или иняз. Наташа уже умела рукодельничать, но вязать и шить не очень любила. Наташе больше нравился английский язык. «Англичанка», Людмила Степановна, сама ещё почти девочка, много рассказывала про Лондон, Эдинбург и другие места, где она бывала и на стажировке и по туристической путёвке, про шотландские танцы… Интересно так! И тоже говорила Наташе: надо бороться, надо стараться каждый день, каждую минуту – двигать ногами, даже и мысленно, представляя себе как танцуешь – тогда сможешь снова ходить. Мама слушала Людмилу и тайком утирала слёзы.
Навещали девчонки, играли и сплетничали, катали Наташу по двору; однажды даже удрали из под надзора и затащили коляску в магазин. Но только раз. Повторять Наташа не захотела: нахлебалась позора и слёз, пока бдительные охранники торгового зала обыскивали её. Жаловаться маме не стала – было стыдно.
Во дворе гулял папин друг, Виктор Витальевич – у него была маленькая пушистая собака – щенок породы водолаз, звали Дина. Наташа очень хотела такую же собачку, и дядя Витя пообещал Наташе, как вырастет, щеночка. Его можно будет вычесать и связать лечебный шарф, поясок или гольфы.
– Назову его Борзый, – решила девчушка.
Дядя Витя много знал и тоже бывал много где – и в Америке, и в Африке, и в Японии, и даже в Антарктиде, подо льдом озера Восток. Понарошку, конечно, – просто папин друг был писателем. Дядьвитя жалел девочку, поэтому стал бескорыстно помогать ей по литературе и русскому языку. С ним всегда интересно и весело – столько нового узнавала Наташа и поражалась: как в голове умещалось так много?
Но больше всего Наташа тянулась к однокласснику, Пашке, доброму и озорному, как весенний ветер, шалопаю. Пашка прибегал после школы, приносил всякие игрушки, новые видеофильмы – мультики, комедии и комиксы – и, конечно же, хорошее настроение. С Пашкой Наташа никогда не скучала, совершенно забывая о своей беде.
Так они и жили – с мамой, папой, Пашкой и несбыточной светлой мечтой о выздоровлении. Иногда, под стать плохой погоде и всяким житейским неурядицам бывало и грустно, непонятно почему холодно в тёплой постели, влажнели глаза, и не хотелось подниматься вообще – так и лежала бы днями, скучая. Но оставаться в постели сегодня нельзя никак – маме надо ехать по делам. Сейчас мама проснётся и, прежде чем самой начинать собираться, она поднимет Наташу. Папа с утра уже на работе – дочка остаётся за хозяйку.
Жалко будить мать, но уже не лежалось – нестерпимо хотелось того, о чём сказать неловко.
– Ма-ам! – тихонько позвала Наташа. И громче – Ма-ма! Семь часов, ты опять опоздаешь.
В родительской комнате заскрипела тахта. Заспанная женщина в ночной рубашке поспешила на зов.
– Сейчас я, Наташенька.
Босые ноги зашлёпали по полу.
– Мам, доброе утро…
Доброе ли? Очередное серое и скучное, одинокое. Почти беспомощное… Читать неохота. Сидя в каталке, Наташа попробовала заставить себя поотжиматься на руках, но настроения не было. Время девять часов. Мама ушла, оставила ей разогретый завтрак: тосты и чай. Наташа подкатила к столику, взяла пульт и включила телевизор. Но антенна на крыше барахлила от перемены погоды, и смотреть мультики сквозь частую рябь было невозможно. От скуки, девочка подкатила к окну. Ах, скорее бы кончались уроки! Пашка обещал принести наклейки со смешными рожицами…

УРА!!! Пашка пришёл после школы, как всегда сумасшедший, растрёпанный воробей. Девочка чуть замешкалась – метнулась на кухню, выключить разогреваемый в духовке вчерашний плов. Знала заранее, что ей сейчас будет не до присмотра.
– ТАХ! ТАХ!!! Привет, Натах! Чо долго едешь? – на пороге девочку встречало чёрное дуло пластмассового пистолета, а в прицел, прикусив нижнюю губу, смотрел мальчишка. Сорванец забежал за порог и вдруг опешил: – Кто дома?
– Никого, – приятно удивлённая, восторженно ответила девочка, наклонив голову набок. – Четверг – папа придёт под вечер, а мама – тоже не скоро. – Сильно крутанув в противоположные стороны шершавые обода коляски, Наташа развернулась на месте. Так ловко получалось лишь в присутствии Пашки.
– Во, классно! Ты как папкин танк! – обрадовался мальчуган, глядя на девочку из-под меховой шапки-ушанки. – Меня папка на полигон с собой брал, в Светлый, я там видел, как танчик гоняет – по грязи, по воде, а потом на месте р-раз тока! Как ты!
В его голубых глазах утонули две сверкающие жемчужины. Лицо горело с мороза. Губы бледно-синие так замерзли, что едва растягивались в улыбке. Шмыгнув носом, Пашка, швырнул портфель на пол, полушубок скинул на тумбочку. Шапку сорвал с головы и бросил поверх полушубка. Светло-русые коротко остриженные волосы собрались на макушке причудливой горкой. По привычке, выдававшей в нём шаловливого проказника, он быстро покрутил головой, подняв нос, – пытался угадать, чем пахнет на кухне. Обычно угадывал, но сейчас нос покраснел, словно у Деда Мороза, и нюх его подвёл.
– Картошка с мясом?
На чёлке, спускающейся на бледный крутой лоб, спутались и замерли три очаровательных завитушки. Наклонившись, он шлёпнулся на пол – завитушки подпрыгнули. Разувшись на полу, он подскочил и показал Наташе новый пистолет, который ему готовили в подарок на новый год.
– Прикинь: прятали от меня такой классный пекаль! – Пашка покрутил игрушку в руках и, резко выкинув руку в сторону, шарахнул в окно кухни. Блямс!!! Розовая пулька, щёлкнув, отскочила от стекла
– Во, позырь: заряженный! На шкаф залез, а там пакет. От меня прятали! Не нашла ещё свой подарок? – Пашка дал девочке посмотреть пистолет, не отводя от него ревнивого взгляда.
– Дед Мороз не приходит так рано, – разочарованно ответила Наташа.
– Кончай! Нет никакого Деда Мороза, – присвистнул Пашка. – Это дед бородой наряжается или артист с мешком приходит. Родители сами покупают и ему подарок дают, чтобы типа он подарил. Давай по-пыре уроки делай и мне дай скатать.
– Я половину вчера ещё сделала! – похвасталась Наташа. Лицо её приняло гордое выражение, но улыбка предательски расползлась до ушей. Подняв редкие галочки бровей, девочка ждала какого-то ответа. Пашка скривился, будто съел кусочек лимона, сморщился, и так ответил:
– Чо не все! Я чо, тебя ждать буду?
Он наклонился и порылся в портфеле. Достал и сунул назад учебник, тетрадку по математике, русскому языку и, наконец, нашёл разрисованную пластиковую коробочку – DVD диск.
– Зырь: «Стальная тревога»! Трансформеры машутся против киборгов, мутантов, там, у доктора офигенная плазменная пушка. Стреляет – никого в коридоре нет, расщепляет сразу. Анимэ по каналу «дважды два» идёт, по кабельному, что у тебя нет что ли? У меня – три сезона. Папин знакомый хакер выкачал из Интернета за минуту. И музыка в мульте клёвая и песня на японском ваще нормально бодрит: таррам-па-па-бамм!
В исполнении Пашки песня вызвала у девочки скрытую улыбку.
– Короче, покатили к те в комнату.
Мальчишка взял за ручки спинку Наташиной коляски и, заметив в мочках ушей девочки золотые серёжки, осторожно тронул кончиком пальца:
– Не больно прокалывать? Ты – жесть! Только у Ирки Козновой проколоты уши.
Наташа не любила, когда Пашка упоминал о классной красавице, поэтому нахмурилась и расхотела давать списывать домашнее задание.
– Не больно, больше боишься. Точно как мама рассказала: ей в детстве бабушка проколола. Умеешь косички заплетать?
– Не-ет, – зажмурился Пашка, отстраняясь. – Я не девчонка, – он уморительно изобразил глупо-мечтательное лицо, приоткрыв рот. Так, по его мнению, выглядела девочка, которой заплетали косичку.
Пока Наташа аккуратно раскладывала свои учебники на письменном столе, Пашка затолкал в DVD-плеер диск с мультфильмами. Потом тоже вытряс из портфеля учебники и разбросал тетрадки. Поверх Наташиного «порядка» раскатились цветные ручки, точилка, резинка, какие-то фишки и кубики. Звякнув, раскрылась жестянка с обкусанными карандашами. Полиэтиленовые обложки помяты, разрисованы фигурками роботов из анимэ и многорукими бойцами из игры «Смертельная битва».
Решал примеры Пашка сносно, а задачи совершенно не понимал и, потому сидел и ждал, отвлекаясь то на Наташины рисунки, висевшие на ковре, то на мультфильм. Девочка считала столбиком сначала на отдельном листе, потом добросовестно переписывала в тетрадь, а он ногами пошатывал стол и, спрятав карандаши и резинку под учебники, глядел ничего не понимающими большими глазами, в которых мелькали шаловливые искры. Наташе нравилось одёргивать его и, хватая за плечи, усмирять, строго говорить: «Сиди тихо!» Тогда он сопел, покачивался на стуле, издавал звуки негодования и, превращая щёки в шары, раздувал тёмно-рыжие пушистые волосы на лбу девочки. Она поднимала голову – мальчик делал вид, что прилежно выполняет работу, она отворачивалась, искоса наблюдала за тем, как он рисовал на полях своей тетради маленькие сердечки со стрелами, но чаще, конечно, роботов или солдат с огромным оружием в руках и на спинах.
Списав домашнюю работу у подружки, Пашка сложил руки как прилежный ученик и принялся рассказывать о том, что с ним произошло за день. Он сжал руки в кулаки, поднял над столом, набрал воздуха и заговорил:
– В баскетбол играли, жаль, что тебя не было. Я дальше всех бросаю мяч, знаешь, баскетбольный какой тяжёлый?! Футбольный легче, а волейбольный ва-аще по сравнению не весит. С одного края поля в другой Ваньке по голове, он, бац, свалился. Командой на команду играли с пятым “Б”. И один шушлай нарывался на наших, я не стерпел, хоть пацанчики отговаривали, побежал и за руку его хватаю, дёрг и «Подножье скалы». Во так!..
– Не надо! – она отдёрнула руку, вскрикнув. – Не всегда решают дракой!
– Потом Василий Игнатьевич закричал, еле разнял нас. Ну, я тому чернявому и навешал! Хватает за плечи, за руки и шею, у меня они сильные, недаром почти два месяца на карате хожу.
Что-то чрезвычайно приятное входило в грудь Наташи от того, как Пашка обычно хвастал и хвалился боевыми заслугами. Девочка смотрела на него тепло, ликующе, и с необычайным интересом наблюдала, как мимика его лица изменялась всё быстрей и резче, и в голубых озёрах глаз ярче загорались жемчужины.
– Мальчишка-хвастунишка! – подразнила она. – Лучше бы научился делать фонарики из разноцветной бумаги, как мы с мамой делаем. Видел: сзади висят?
– Ты чо, блин? – выпятив нижнюю губу, кинул Пашка и угрожающе поднялся, как медвежонок. Наташа съёжилась, закрыв глаза и сжав губы. Отстранив её руки, он начал щекотать живот девочки, бока и шею.
– Отстань, Пашка! Щекотно. Беру слова обратно. Ну… Хочешь есть? Мы с мамой делали плов – настоящий, узбекский получился.
Пашка промялся на физкультуре и действительно был голоден. Слюни хлынули потоком и в животе нестерпимо засосало.
За столом он вести себя не умел, пародировал хрюшку: чавкал и широко раскрывал рот. Громко втягивал чай, стучал зубами, набивал полный рот и разговаривал, а когда рассказывал анекдот и прыскал со смеха, то рис вылетал на стол. Наташа молча ела и, весело глядя на издёргавшегося мальчишку, воспринимала спокойно, с иронией. Наконец, обратив внимание, что ни одна из шуток Пашки не была встречена подобающей реакцией, он применил аргумент посерьёзней – набрав чая в рот, выпростал его обратно. Наташа едва сдержалась, чтобы не выгнать его из-за стола. Осуждённый строгим взглядом, Пашка млел, как щенок на коленях хозяйки; она мыла посуду и за ним.
Сидеть и спокойно смотреть мультфильмы мальчишка не мог: очень любил внимание Наташи, особенно когда она одобряюще кивала и радовалась вместе с ним. Прошло только два часа, а девочка уже потирала глаза, боясь выдать усталость и огорчить шумного мальчишку. Пашка же потрясающе оживал: с новой силой хвастал подвигами и показывал приёмы. И вот: одну руку он положил на шею девочки, а другую просунул под её тёплыми коленками. Рывком поднял! Наташа не успела даже пискнуть.
– Могу долго держать, я самый сильный! Мы на перемене соревновались, я дольше всех продержал Ирку.
– Эту… Кознову!.. – возмутилась Наташа, нахмурившись и чуть покраснев. – Она… противная, с косичкой такой тонкой и лицом плоским, постоянно жвачку жуёт, как верблюд… – девчонка надула поалевшие губы и шлёпнула хвастунишку по лбу.
Упав вместе с ней на большую подушку на диване, Пашка вскочил и запрыгнул в Наташину коляску. Воображая себя водителем тяжёлой машины, не меньше, он зарычал гортанно, как старый мотор, затарахтел и, двинувшись с места, заглох, зашипел тормозами, прыснув пылью слюны. Наташа, слабо улыбнувшись, вдруг потупила повлажневший взгляд. И тут Пашка сообразил…
– Я не хотел! – бросился к ней мальчик и ласково, очень осторожно погладил по голове.
– Нет, глупенький, – медленно покачала она головой, пощекотала своей косичкой нос мальчишки. И почти завороженно, пристально глядя, в глубокую, кристально-ясную синеву добрых его глаз, объяснила: – Нельзя мне долго смотреть телевизор – глаза слезятся. Мама тоже не может долго.
– А-а, – повеселел он, облегчённо вздохнув. – Фигня! – пальцем превратил свой нос в поросячий пятак, и в награду получил улыбку на губах Наташи. – Не хочу больше с тобой ссориться. Никогда. С тобой так прикольно тусоваться, а когда ссоримся, то разговаривать не хочется не то, что приходить. К тому же…
На миг он стал по-взрослому серьёзным:
– Помнишь, обещал вылечить тебя. Вот на деняху копилку подарят – буду копить, и много денег станет. Папка говорит, что в копилке денег с каждым днём больше делается. Потом отправлю тебя к японцам, они вон, какие крутые мульты делают и полечат твои ноги. Может и я куплю коляску, будем вместе гонять, наперегонки до школы? Спорим, я быстрее тебя доеду? У меня руки сильные, крутить, знаешь, как быстро могу!?
– Нет, я обгоню, потому что дольше езжу!
Оба почувствовали возникшее напряжение и моментально перестали препираться. Повисла долгая гнетущая пауза. Наконец, украдкой посмотрев друг на друга, они одновременно рассмеялись – Пашка превращал свои губы в лепешки, и виртуозно крутил ими, не касаясь пальцами. Клоун! Всякой чепухой он умел рассмешить.
Всякий день беззаботно-счастливой, гладкой как поверхность мрамора жизни мальчишка и девчонка искали друг в друге лишь интересное и прекрасное, выбирали лучшее, что преподносила им судьба, а всё плохое сразу забывали, выбрасывая его из головы без остатка.

Время неумолимо бежало. Прошло несколько лет – друзья повзрослели, но по-прежнему встречались почти ежедневно, делились новостями. Наташа давно не бывала в школе, и только по фото видела, как растут и меняются её одноклассники.
Как жаль, что Наташа не могла жить всеми жизнями сразу, а хотелось – жуть как! Мама ничего не объясняла – девушка знала сама… Если продать имущество семьи целиком (старенький автомобиль и дачу), то средств не наберётся даже на билет в одну сторону, не то что на операцию в заграничной клинике. Да, один раз попытались обратиться к обществу: магазин, тот самый, куда Наташа поклялась «больше ни ногой», по вмешательству кандидата в депутаты, озвучил в торговом зале сообщение о её беде. Отозвался один человек. Участковый терапевт из другого района, Владимир Викторович навестил больную как частное лицо и предложил помощь. Он умел ставить иголки и вправлять суставы – мануальная терапия, лечебный массаж. Конечно, он и настоял на обязательном физическом развитии больной – не смириться с болезнью, а победить! – внушал он. Доктор как-то застал Пашку у Наташи дома и с тех пор мальчишка начал посещать спортивную секцию. Папа Наташи тоже проникся оптимизмом доктора, смастерил турник над кроватью дочки, купил гантели – Владимир Викторович, сам человек небогатый, не взял оплаты за курс массажа. Девушка увлеклась гимнастикой, упражнения теперь делала с отягощением, брала гантели по килограмму, по два, по три, управляла пылесосом не хуже отца: десять минут, даже меньше, и ковры чистые.
Учителя у Наташи менялись. Прежние преподаватели, вычитав свой курс, оставляли её, кто-то приходил новый. В основном, все давно привыкли к её инвалидности и, переставая жалеть, переключались на собственные обстоятельства. Не пропала только Людмила Степановна. Она с удовольствием занималась с Наташей, способной ученицей. Доктор Вова ей нравился – отметила девушка. И впрямь, эти два человека встречались дома у Наташи весьма часто, конечно же, так «совпадало». Людмила совершенно обоснованно готовила ученицу к профессии переводчика – для инвалида-колясочника со способностями к языкам – то, что надо.

Позвонил Пашка, сказал, что придёт вовремя, как договорились. Как странно, теперь не хвастался, где был, что видел, и с кем мерился силами. Хотя нет, бывало, находило на парня, и начинал хвалиться великолепно проведенными приёмами, но совершено в иной манере – не самый он сильный, не самый бравый в группе, есть ученики посильней, умней и удачливей, а ему в тот раз просто повезло. Лучше бы, думала Наташа, всё-таки хвалился оценками по алгебре, физике, английскому, чем крепкими аккуратно слепленными кубиками на животе. Хотя… Признаться, Наташе нравилось прикасаться к грубой коже на прессе у Паши и чувствовать упругие бугры мышц. Иногда как бы невзначай пощекотать парня, пробиралась к нему под футболку, гладила их, медленно и долго, – он, съеживаясь как ребёнок, бесшумно хохотал, если кто-то был дома у девушки. Потом, ощущая необычный интерес девушки к мышцам живота, парень вздрагивал – она покалывала их своими ярко-красными красивыми ногтями.
Голос в трубке звучал тише, приятней, успокаивал. Мама, слышавшая разговор дочери с Павлом, строже повышала тон, призывала дочь вести себя ответственней. Знала, что Пашка сегодня придёт как всегда в два, когда ей надо ехать на юбилей к сестре…
– Павел тебе как брат, – резонно сказала мама, – и всё же… он юноша, а ты уже взрослая девушка.
– Ну, ма-а! – залилась румянцем дочь.
У Наташи сердце билось в груди чаще и сильней обычного, а дыхание замирало. И в книгах находилось что-то особенно интересное, вдохновляющее, и небо, разлившееся над сочной тронутой утренним инеем зеленью палисадника, радовало нежной синевой. И продолжавшийся день – светел как оживлённая ослепительно белая улыбка.
Предчувствие…
Торопливо вымыв голову, Наташа приготовила фен, фирменный деревянный гребешок – недавний подарок Паши на восьмое марта, лак и духи.
Мама, пригрозив пальцем, засобиралась в гости к родственникам, сказала, что не видела их целую вечность. По телефону позвонил отец, уточнил организационные моменты, о которых девушка не сказала маме.
– Пап, подожди, скажу точно, – кратко ответила она и, заметив Пашку, с напускной серьёзностью медленно шагавшего от рынка, прервала связь.
Он зашёл спокойно, слегка улыбнулся, показал диск – комедию – и пирожное, как раз то, какое любит она.
– Привет, Наташ, – разувшись, он размеренными шагами подошёл к девушке, обнял, поцеловал, уловив ванильный опьяняющий запах духов, покатил её в комнату.
– Здравствуй, что нового? – она погладила своими тонкими пальчиками его грубоватую, покрытую пушком белых волос руку.
– Что могло произойти нового за три дня? Смешная ты, Наташ.
Он говорил сегодня с ней с необычным спокойствием, той безмятежностью и тишиной, которые ощущаешь в ясный день безо всякой причины. Ровно, без выкриков и жестикуляции, рассказал, как ездили вдвоём с отцом на соревнования в Новосибирск, и какая незадача приключилась с ними в пути: прокололи в сумерки колесо, а запаски нет. Заночевали в салоне Таврии и только утром, кое-как залатав резину, дотянули до города.
Нет, глубокая пропасть не пролегла между прежним мальчишкой и нынешним Павлом, хоть выражение лица стало строже, убедительней, и жемчужины в глазах сверкали острее. Волосы расчёсаны на косой пробор, подбородок в лёгкой щетине, а губы сохраняли серьёзность, и по таинственному молчаливому виду было трудно угадать его мысли и желания. Плечи его покатые, выдавались из-под рубашки с коротким рукавом, а в оголённых крепких руках, напрягающихся жилах, чувствовалась сила. Жаль, что не стремился он рассмешить и привлечь к себе, не упоминал теперь о сломанных в школьном туалете кранах, из которых, если открывали, то брызгала вода. Жаль, что не поддевал шутками и не спорил. Но как пытливо и спокойно глядел на девушку и тотчас отводил глаза и начинал говорить о чём-то отвлечённом, когда вдруг она перехватывала его взгляд! И она почти не изменилась, думал Паша, так же с восторгом слушала, и моргала чуть влажными всегда чему-то удивлёнными глазами. И, приоткрывая сверкающие от блеска губы, с наивно-радостным выражением ловила каждое его слово и кивала. Ну и волосы! До чего притягательные! На загорелом лбу завивались двумя светло-рыжими змейками и, заколотые черепаховым гребнем, переходили в тёмно-оранжевый моток на макушке. Вдоль коричневатых щёк они вились спиралями, красиво сочетались с полумесяцами золотых серёжек. Вот она повернула голову, рассматривала обложку комедии – новинки, убрала волосы с виска за ухо. Открывшийся висок розовел нежной незагорелой кожей.
Сильный яркий золотистый свет, лившийся из открытого окна, очертил бронзовый треугольник загара на её груди, увеличившейся, натянувшей футболку. Теперь красочный рисунок, Микки Маус, глядел, улыбаясь, не перед собой, а вверх. Ноги в коротких шортах будто восковые. Как будто случайно – она слишком близко находилась, и левую руку некуда девать – он положил ладонь на овальное бедро девушки, мраморной гладкости и приятно прохладное.
– И на ногах ногти красишь сама? – восхитился он, придвинувшись со стулом вплотную. Тепло исходившее от неё и сладкий аромат, словно в лавке пирожного, притягивали.
– Нравится? – улыбнулась она жемчужинами зубов. Её лицо вспыхнуло от восторга: комплименты слышать от него – большая редкость.
– Очень, – смущённо, поэтому быстро ответил он, отведя глаза. – Только-только закончили показывать в кинотеатре, видела рекламу?
Она закивала, глядя на его вопрошающее лицо и не говоря ни слова, и глаза девушки сделались маслянистыми, а ресницы затрепетали.
Возникшая пауза смутила его. Парень понял, что попал впросак – Наташа несколько дней не выезжала из дома.
– Ты что? – парень одной рукой обнял её за плечи, а пальцами второй приподнял опустившийся подбородок и заглянул в потухшие глаза. Лазурное озеро его глаз расширилось, готовое пролиться через край и потушить пожар. – Июнь, а мы роняем вдохновенье?
– Не-ет, – оживая, протянула Наташа. – Зелень… аж рябит… Ты чаще обнимай!
– Сколько угодно, – пожал плечами Паша, помолчав.
Наташу переполняло поэтическое настроение. Она, преображаясь как роза, вспрыснутая прохладной водой, читала собственные стихи и делилась счастливыми моментами в жизни.
– Не представляешь, какой восхитительный предзакатный свет льётся с неба. Малиновый… внутри замираешь.
Паша неопределённо кивнул – что в небе интересного? В изумлении он слушал девушку, наблюдая как живо, резко и необычно менялась её мимика, а движения рук подчёркивали впечатления от сделанных открытий.
Мама позвала обоих к столу.
На кухне Паша давно уж вёл себя, как подобает человеку: не изображал ни поросёнка, ни обезьяну. Да, явно не хватало Наташе его детской игривости, придирчивого взгляда и вызывающего поведения. Вставал из-за стола он лишь тогда, когда заканчивала кушать и она, сам мыл посуду за собой и за девушкой, расставлял по местам тарелки. Как обычно. И вдруг, сейчас, услышав ласковый просящий голос, воззрился на неё.
– Не ходи на выпускной, Паш, а?.. Приезжай ко мне на дачу. Папа уйдёт в гости к Дядьвите, а бабушка с дедом оставят нашего Борзого меня охранять, – игриво улыбнулась она. – Сами не придут, я сказала, что может быть…
Не имела Наташа права просить о подобном, выпускной вечер после одиннадцатого класса – раз в жизни. Но как же она явится в своей коляске портить другим настроение?! Чтобы все от неё прятали глаза, чтобы жалели? Да ни за что! Но и оставаться в этот день одинокой…
Паша незаметно вздрогнул, медленно, казалось, мучительно вдохнул воздух. Напрягся, сжав губы, ускользнул от её повлажневшего печального взгляда. Но бороться оказалось бессмысленно: невидимые узы искренней просьбы подействовали как приказ, чётко, сильно, безотказно.
– Да, конечно, – его правая рука, точнее два пальца на ней: большой и указательный, резко взметнулись и коснулись носа и тут же, сжавшись в кулак вместе с остальными, залетели в карман. Когда Паша нервничал, он проделывал такой характерный жест, и Наташа это давно знала. Покорно усевшись на стул напротив, друг окатил её взглядом необыкновенного благородства.
– Пойдём в «Магнит»?
Неожиданное Наташино предложение не вызвало у Павла энтузиазма. Он замялся на миг, сделал вид, что рассматривает календарик на стене и, наконец, оторвав взгляд, попросил:
– До него далеко, может на рынок?
– Нет, в «Магнит». До «Сибиряка» дальше! Мам, а ты не подслушивай!
– Ухожу-ухожу! – отмахнулась женщина, улыбнувшись и взяв с подоконника пакет с ленточками – приготовленный сестре подарок.
– Хорошо, – задумчиво согласился он.
Дорогу до супермаркета Паша молчал, отвечая только на вопросы, не смотрел по сторонам. Наташа вдохновенно рассказывала, какая природа на их даче за городом, наставляла, как туда проехать, – на электричке от платформы Деповской до Фадино, там немного пешком… ну, относительно немного, пенсионеры ведь ходят… а он лишь кивал с неопределённым видом и поднимал руку, здороваясь со знакомыми и друзьями. Раздался звонок по телефону – Паша сосредоточено поглядел на высветившийся номер и осторожно поднёс к уху. Отвернувшись, будто бы отвлёкшись на белый «Ниссан» с девушкой за рулём, что-то неразборчиво ответил и сбросил. Вымученно улыбнувшись Наташе, подёргал плечами.
В магазин заходить Павел не стал. Встретив знакомого с плоским клинообразным лицом, с выпуклыми рыбьими глазами, удивительно похожего на старшего брата Ирки Козновой, он подождал Наташу на улице.
Проводив девушку до её двери, Павел вдруг вспомнил про неотложные дела и торопливо попрощался. Недоверчиво посмотрев ему вслед, Наташа закрыла дверь и осталась дома одна. Открыла «Тёмные аллеи» Бунина и до самого вечера читала, точнее, медленно листала, не понимая прочитанного.

Почему-то именно в эту ночь Наташа долго не могла заснуть. Откинув одеяло, тихо лежала в постели, пахнущей свежим бельём. Глядела в окно на крохотные алмазы Млечного Пути. Полумесяц, чуть прикрытый тёмной дымкой облака, сиял чистым бледно-шафранным светом, слабо золотил ближние ветви клёна, что за одно лишь прошлое лето вымахал за окном; ветер трепал какой-то лоскут, упавший с балконной сушилки этажами выше и, казалось вот-вот сорвётся отсюда и полетит странствовать по белому свету. Девушка в очередной раз повернулась на кровати, пытаясь отыскать удобное место, но всё равно сон не приходил. Смутно тревожил, не давал уснуть призрачный образ возбуждённого, горящего, словно огонь, Павла. Нависнув над ней, он прикасался к её плечам жаркими руками, прижимал её грудью к себе, заряжая всё её изнемогающее тело сладким теплом, будоража нервы и сознание. Он громко вздыхал, горяча своим дыханием чувственные впадинки за ушами Наташи. Его бедро разъединило нечувствительные покалеченные ноги, чуть разведя их. Дальше девушка не смогла представить, какие должны последовать действия и ощущения, попыталась вообразить их, выбилась из сил, на зыбкой грани сна теряя хаотично разбежавшиеся в страстной горячке спутанные мысли. Засопела, заснув. И когда проснулась утром, радостно подумала – сегодня после обеда на даче она увидит его, любимого – ласкового, сильного. Увидит своего Павла.
Накрапывал мелкий дождик, ласково шептал в листьях, затейливым узором украсил стекла окна в комнате Наташи, делавшей зарядку с двухкилограммовыми гантелями.
– Наташа, надо успеть прибраться, мне сегодня в рейс, – напомнила мама, набрав ведро воды и выжав тряпку. – Скоро уже заедет папа, тебя заберёт.
– Успеем, мам! – отозвалась девушка, энергично нагнувшись, звякнув гантелями под кроватью. Как хорошо, что её приучили к утренней гимнастике! Она чувствовала могучий прилив эмоций и необычайную тягу к жизни – мышцы плеч и рук налились краской, приятно потяжелели, хотелось высвободить скопившуюся силу мгновенно. Заправить постель, навести порядок на столе – дело нескольких минут. Потом Наташа вытащила пылесос и стремительно вычистила все ковры на полу, на стенах… вспотела, как никогда раньше, но невероятно радовалась.
Отец уже приехал и сигналил из машины – торопил дочь. Мама, как обычно, строго пригрозив пальцем, расцеловала её в обе щёки и сказала:
– Мужчина должен бороться за девушку, а за тебя – тем более!
– Да, мам!

Летнее солнце палило сильней и ветер, напитавшийся горячим воздухом, был душным. Выступившие капельки пота на покрытом загаром золотисто-бронзовом лбу Наташи, казалось, благоухали вместе с разноцветными флоксами, посаженными в клумбах по обе стороны крыльца. Сквозь жёлтые поляризованные линзы очков зелень теряла свои сверкающие малахитовым глянцем естественные цвета, и девушка сдвинула очки на макушку.
Из колодца отец доставал воду. Выливая по ведру в огромную разрезанную цистерну около террасы, он позвал дочь, показал, где оставил древесный уголь.
– Ты слушаешь меня?! Пашка, парень не хитрый, но цену себе знает. Заберу вас вечером.
– Пап, не торопись.
– Сегодня передавали ливень, поэтому далеко от дачи не уходите, промокните. Посмотри вон туда.
За зелёно-коричневой лесополосой на прояснившейся лазури неба серели дальние тучи.
– Понятно, – нетерпеливо ответила она, сдвинув брови.
Взяв из домика сумку с необходимыми для писательского воображения дачника Дядьвити амброзией и закусью, он потрепал по голове огромного серо-чёрного водолаза по кличке Борзый и тот, подняв с влажной земли косматый живот, проводил отца до машины, словно просил передать привет маме Дине – дряхлой Дядьвитиной собаке. Бегом вернулся и, виляя пушистым хвостом, подставил голову с длинной взлохмаченной шерстью Наташе, положив на её колени. Она мечтательно чесала пса за ушами, перебирая длинную густую шерсть на загривке. Борзый, раскрыв чёрный зев и высунув язык цвета лепестков пиона, смотрел на неё преданными поблёскивающими спелыми оливками.
Поглядывая на угол невысокой ограды, откуда из-за куста облепихи вот-вот должен показаться Паша, девушка вздыхала и негодующе прищёлкивала языком – уже не могла спокойно терпеть. На террасе стол, на столе большая миска с яблоками. Чтобы как-то подавить тоску ожидания, девушка отправилась за ними.
Клематис забирался по нитям до окна. Это в конце лета растение достигнет верха крыши и затенит окно. Сейчас, в июне, он только начинал цвести маленькими светло-розовыми цветами. Опавшие лепестки розовой вейгелы сохли на земле, хрустели под колёсами Наташиной коляски срезанные мелкие веточки белой таволги. Борзый носился между грядками и клумбами как заведённый – Наташа, вгрызаясь в сладкую мякоть нежно-жёлтого яблока, бросала палку на дорожку. Пёс, зажимая толстую вкусную ветвь от старой выкорчеванной вишни в мощных тисках зубов, с пробуксовкой возвращался, оставляя на земле следы разгона и торможения. Наконец, Борзый, выронив палку, грозно гавкнул, высоко взметнув уши, и обрадованная девушка, сильными руками крутанула обода коляски так, что вся конструкция протестующе заскрипела.
По дороге, кое-где поблёскивавшей лужицами после утреннего дождя, устало шагал разморенный в электричке Паша с пакетом в одной руке, и магазинной розой – в другой. Услышав лай, он вскинул голову, моментально преобразился в лице, заулыбался – увидел её с обнажёнными загорелыми плечами в синем лоснящимся атласом купальнике. Золотистая заколка на вьющейся чёлке и крошечные золотые серьги-гвоздики отражали янтарным огнём лучи солнца. Она отвела левую руку назад, приставив пальцы к резине колеса, готовая ринуться ему навстречу – мышцы плеча заиграли жилами. Качнувшись, словно на качелях, чувствами парящая высоко над землёй, девушка помахала Павлу правой рукой с зажатыми в ней солнцезащитными очками.
Бдительный страж, Борзый помешал приблизиться к ней, встретив парня у калитки. Он по-хозяйски уселся на дорожке и угрожающе скалился, пока Наташа, окликнув собаку, ловко не выбросила палку за ограду. Лохматая псина, раскрыв чёрную бездну пасти, понеслась за игрушкой, едва не сбив Пашу с ног, единым могучим махом перепрыгнула через притворённую калитку, шаркнув рейки задними лапами.
– Ого, здоровенный какой! – ошеломлённо проговорил парень, округлив глаза. – Здравствуй, Наташ. Ну, парит – обалдеть! Блин, не подумал, – Павел пустил рассеянный взгляд по многоцветью на клумбах вокруг крылечка и террасы, и едва раскрывшийся розовый бутон в его руке удручённо поник.
– Мне нравится. – Поспешила успокоить его Наташа.
Положив пакет на ступеньки крыльца, Павел галантно вручил девушке розу и, наклонившись для лёгкого поцелуя, вдруг повалился в объятия Наташи – не только парень решил поцеловать девушку, но и Борзый, поглощённый эйфорией встречи, встав на дыбы, толкнул его передними лапами.
– Ой, прости! – поражённый, шепнул ей Паша.
– Ничего, – девушка крепко обняла парня, прижав его голову к своим волосам, влажным у висков и пахнувшим персиковым парфюмом. – Ты весь мокрый, лоб – липкий, фу-фу!.. Не целуй меня! – медленно коснувшись губами уголка рта Павла, с наигранным отвращением встряхнула пальцы.
– Попробуй, пройди по духоте двадцать семь аллей! – оправдываясь, виновато ответил он. Не выпуская её руку, погладил тонкие пальцы с прозрачными ногтями, несильно сжал её расслабленную ладонь, почувствовав под красно-коричневой кожей заходившие косточки.
– Не стала красить: тут и так полно цветов. Приятно пахнет, – Наташа медленно вдохнула едва уловимый запах розы и, словно одурманенная, откинув голову на спинку коляски, томно закатила глаза.
Задрав край потемневшей на груди бледно-красной футболки, Паша вытер лоб сухим местом, краешком глаза заметив Наташин взгляд, скользнувший на блестящие от пота кубики пресса. Приоткрыв пакет, он как бы невзначай показал бутылку ликёра и коробку конфет.
– В комнате холодильник есть, – сказала Наташа, снова надев очки-светофильтры. Солнце двумя большими искрами промелькнуло в жёлтых овальных стёклах. – Ваза на комоде.
Убирая бутылку и конфеты в холодильник, Павел заметил на верхней полке кастрюлю замаринованного мяса с луком, а на средней – овощи и салат, прикрытый пластмассовой крышкой. Внизу приютилась упаковка кока-колы.
– Умеешь делать шашлык? – спросила она, заглянув в окно.
– А то! – залихватски взмахнул руками Паша. – Сколько раз наблюдал за отцом. Мясо получалось – пальчики оближешь!
– Не за «отцом», а за папой! – поправила Наташа и, подтянув Борзого за голову к себе, тотчас оттолкнула его морду. Он загавкал, припадая к земле, выпустил изжёванную вишнёвую ветку из слюнявого рта. Заворчал, свирепо зевнув, показал страшные желваки. Пёс следил сквозь стекло за Пашей и, казалось, в чём-то его подозревал.
– Больно грамотная, – закрыв дверцу холодильника, покачал головой парень, поймав себя на мысли, что совершенно позабыл про выпускной. Не нужны ему были всенощные танцы-пьянцы, да большой стол с угощениями.
С Наташей вдвоём ему всегда бывало хорошо, уютно и свободно, и мысли не касались посторонних, порой тяготивших вещей. Вот и теперь тревога, набегавшая вместе с жаркими потоками пряного воздуха, улеглась, осталось лишь прекрасное ощущение спокойствия.
– Пойдём, искупнёмся, проголодаемся!? – предложила она, резко повернув коляску боком. Борзый нахально забежал за коляску и предостерегающе поднял нос, расширив ноздри.
– Ага. Чего он сегодня такой? – инстинктивно опасаясь массивного зверя, медленно сглотнув, поинтересовался Паша. – Забыл меня дачник, что ли?
Парень залез на колодец, перегнулся через край цистерны, набрал воды в керамическую вазу, понёс в дом.
– Молодец, – Наташа погладила Борзого по холке.
– Я знаю! – откликнулся Паша и, заметив, что похвала предназначалась не ему, нахмурился.
– И ты молодец, хозяйственный какой у меня! Иди, награжу.
Поцеловала в губы много-много раз.
Прохладные испаренья котлована виднелись с берега, покрытого зарослями высокой травы. Белая дымка слегка коснулась спускавшейся к нему неровной дороги. Паша придерживал коляску девушки за ручки на спинке, рассказывал, что собрался поступить в железнодорожное училище, наклонял голову, вдыхал персиковый аромат Наташиной шеи и, конечно, не упускал возможности припасть губами к её красивому изгибу, ровному коричневатому загару, и тогда слышал её тревожный вздох. Борзый не мешался, скакал позади по траве, отфыркиваясь от запашистых спор, прятал нос под лапой. Подскочив, испугал двух бабочек салатного цвета, которые замерли, было, в блаженной истоме на мокрой дорожке. Забежав вперёд, подставил чёрный обсыпанный жёлтыми семенами нос. Наташа, отряхнув пса, ласково как с младенцем заговорила с ним. Паша покачал головой и, украдкой вздохнув, попенял на взаимную нелюбовь к собакам.
– Хорошо, что его твой дед…ушка… тогда сразу забрал на откорм.
– Борзый, Пашка, хороший! – зацепив очки за вырез купальника, Наташа потрепала пса. – Ты ведь зимой не мёрз в серых носках.
– Шибко борзый, – скривился парень. – Ещё подрастёт – и в самый раз ему на унты.
Добравшись без приключений до глинистого спуска в желтоватую у камышей воду, Паша, как джентльмен, присел на корточки, развязал ремешки на сандалиях девушки, освободил ноги. Они цвета шоколадной пастилы с незаметными бледно-синими сосудами на взъёме стопы и розоватые на подошве, мирно покоились на ворсистой мягкой подставке, казались игрушечными.
– Ты всё ещё не чувствуешь их? – Паша провёл по плавной нежной коже голени девушки, добрался до колен. Наташа неопределённо кивнула со скучающе-печальным видом. Быстро раздевшись, Павел остался в плавках, встал в профиль, как бодибилдер, и картинно напрягся, дабы показать себя в лучшем свете. Наташа не удержалась – снова ей захотелось коснуться твёрдых кубиков на животе, косых мышц на боках. От прикосновения беспокойных пальцев и целой ладони начинались приятные спазмы, и захватывало дыхание. – Купаемся!
Подняв её на руки, рывком, так, что она не успела ойкнуть, Пашка недовольно поёжился – Борзый на всякий случай ошивался очень близко, наверное, подстраховывал, чтоб хозяйку не уронили. Осторожно спустившись по отлогому, но скользкому берегу к стоячей воде, Павел присел, положил Наташу на мелководье. И, не отпущенный её цепкими руками, подался вперёд, осторожно лёг на благоговевшую в эту минуту девушку, поддержав её затылок. Загорелое, будто кексовой крошкой обсыпанное лицо Наташи, наивно-радостное, оправленное в серебро воды, улыбалось. Заколка в форме золотистого паучка на чёлке и глаза, казалось, сверкали ярче любых огней. Жадно впившись в губы, они могли долго не выпускать из объятий друг друга. Время остановилось, вода не холодила тело, рыже-бронзовые огненные краски её лица затмили весь белый свет…
И только неприятный шершавый язык да горячее зловонное дыхание Борзого испортили удовольствие. Блин, он будто создан обрывать наслаждение! Неудовлетворённый и слегка рассерженный Паша, резко вскочил и побежал на глубину. Борзый, получив шлепок Наташиной ладони по нахальной морде, удручённо развернулся. Но тут же увлёкся погоней за прыгавшими лягушками. В камышах вынюхал и шуганул мелкую дикую утку, и совершенно забыл о содеянном.
Наташа приподнялась на руках, выпятив грудь с обозначившимися под купальником острыми сосками. Теперь ей стало видно дно котлована, изборождённое полосками песка и пятнами глины, цвета львиной шкуры из-за старых листьев, нанесённых ветром. Лягушки не стали бы жить в грязной воде.
В нескольких шагах, на глубине плескался Пашка. Бултыхался, выныривал, как дельфин. Накупавшись, повернулся лицом к Наташе и, блестя мокрым торсом, подбежал к отмели, обрызгав девушку. Взвизгнув и выставив руки, она невольно привлекла внимание Борзого, который, раздвинув шуршащие камыши, ринулся к ней. Парень, раздосадованно улыбнувшись, нырнул снова на глубину.
Берег котлована, в жаркие дни обычно полный дачной и деревенской молодёжи, сейчас, накануне выпускного в школах, оставался безлюдным. Только там, вдалеке под защитой лесопосадки, на противоположном берегу, истоптанным небольшим стадом коров, пастух на пегом мерине курил, рядом почёсывалась тёмно-серая овчарка. Увлекающийся чепухой красавец Борзый её, деловую суку, видимо, не впечатлял.

Лесополоса вздрогнула, зашелестели деревья. Тучи, взъерошенные как мокрая шерсть пса-водолаза, незаметно сгустились, нависли над котлованом. По чистому зеркалу воды побежала неровная зыбь. Паша, подрагивая от холода, заметил, что губы девушки стали бледно-сизыми. Немедленно он подхватил её на руки и усадил в коляску.
– Не холодно мне, просто есть хочется, – сказал он, как бы оправдываясь. И согрел Наташу в объятиях, напрягшийся, чтобы не выдать дрожи. Девушка, сохраняя загадочное молчание, указала в сторону дачи.
Небо со слезами на глазах хмуро взирало на цветущий огород, на парня с шампурами, на девушку в коляске, обещало освежить землю второй раз за день. Ветер, тёплый, но сильный и порывистый, придавил траву, закачал кусты малины, выдув пчёл, заставил деревца облепихи хлестать друг друга тонкими длинными плетями и скинул несколько спелых пунцовых яблочек на выползавший из-под цистерны стебелёк «медвежьих ушек». Из потемневшего от времени скворечника над террасой доносилось многоголосое чириканье – прилетела кормилица.
Берёзовые угли в мангале быстро прогорели, и над ними, сияющими горячим рубином, подходили аппетитно пахнувшие шашлыки. Серое сало, капая с подкопчённых краёв мяса, шипело, распространяя вкусный запах. Борзый, высунув дрожащий язык, исходил слюной. Наташа покормила его хлебом, смазанным шашлычным маринадом. Пёс глотал куски хлеба, не разжёвывая, чихал от резкого запаха душистого перца. Паша злорадно наблюдал за ним и, попивая кока-колу, рассказывал про то, как в Новосибирске завалил на ковре парня из более тяжёлой весовой категории, а тот не обиделся, наоборот, пригласил побывать на своих занятиях с младшей группой.
– А потом мы с папкой зашли к нему на секцию каратэ. Колян свою малышню учил ката. А те стоят, тупят, косорукие. Колян такой нас с батей подзывает, мол, повторите. Ну, папка тоже мастер – как-никак вэдэвэшный майор. Мы с ним и изобразили серию. А Колян и говорит ребятне, видали, мол, люди с улицы зашли и сразу всё правильно уловили, а вы у меня уже по полгода тренируетесь… Подошёл и руки нам пожал. Коляновы гаврики приуныли, и давай пуще прежнего трудиться. А мы с батей потом выходим – хохочем!
Наевшись мяса и салатов, остатки, сырые куски, они скормили Борзому, и пока тот хватал, скрипя челюстями, забежали в дом – начался дождь. Паша достал из холодильника ликёр и конфеты, галантно предложил выпить.
Но…
Что-то случилось…
Он, словно играя какую-то не свою роль, вёл себя теперь с ней наедине как-то неестественно стеснённо, стал молчалив, засуетился, и девушка, дабы подбодрить Павла, поторопила:
– Часа через полтора отец придёт, а мы и не попробовали твой напиток!..
Парень нетерпеливо нашёл штопор в ящичке стола, открыл бутылку, разорвал полиэтилен на коробке конфет. Почему-то руки не слушались и неверно обращались с коробкой – она перевернулась, и круглые, квадратные шоколадки выпали на диван.
– А то выбирать их!.. – Наташа, улыбнувшись, сразу закинула одну в рот и жевала медленно, не отводя взгляда от Павла.
Из-за дождя стемнело раньше.
Она поставила оплывший длинными каплями воска старинный канделябр на комод, зажгла свечи и задёрнула шторы. В сумрачной тишине расстраиваемой стуком дождя по раме и глухим печальным скулежом Борзого под дверью, выросли три маленьких огонька. Сладкий чад парафина смешался с карамельным ароматом ликёра и запахом вишнёвой начинки конфет. Лившееся в сумраке золотистое сияние разгоревшихся свечей окрасило волосы Наташи в тёмно-рубиновый цвет, щёки запылали чистой бронзой, обсыпанной матово-сверкавшей шафранной крошкой веснушек, неестественно лиловые тени плескались в её больших глазах. Цветом агата отблёскивали и зрачки парня, налившиеся насмешливой мутью от безумно-сладкого ликёра, а влажные тронутые диким кармином губы притягивали взгляд девушки.
– Иди что-то скажу! – она поманила его, медленно растянув уголки губ, дерзко играя ресницами, бороздя парня потемневшими от возбуждения глазами.
В груди неумолимо нарастал пожар. Паша подставил ухо к вопрошающим губам девушки. Она поцеловала мочку, чуть прикусив зубами. Её сбивчивое дыхание, щекотало шею парня.
– Отнеси меня на диван, – немного капризно сказал она, потерев глаза.
Не в силах затушить дьявольское пламя вспыхнувших чувств, с жадностью, с неожиданной горячностью, он протянул к ней руки с растопыренными пальцами, поднял и уложил на диван. Она лежала тихо-тихо, очаровательно сложив губы треугольничком, облизывала их, задержав его трепетные руки на своих немного выпиравших кострецах вдруг резко сжала и опустила ладони Павла на свою грудь, нетерпеливо примяв. Маслянистые щелочки из-под её прикрытых век между длинных угольно-чёрных ресниц ласково отражали сияние, гулявшее в темноте комнаты. Она широко распахнула их, и глаза цвета пурпурной чайной розы, очень большие, притянули Павла. Наташа, заливаясь трепетным плачем с гортанным переливом, обеими руками обхватила голову парня и придавила к своей груди. От его прикосновений в страстной, поглотившей их разумы горячке, Наташино тело зябло, покрывалось пупырышками, грудь становилась упругой.
Как хорошо, будто в Раю!

Отец пришёл навеселе, с дядей Витей, отчего-то трезвым, который торопился и подгонял:
– Давай, Михаил, собирайтесь скорей. Мне ещё ехать назад ночью.
– Борзый, хороший мой! Промокший какой! – неуклюже склонившись над псом, отец Наташи дёргал его за влажную гриву. – Неужели в будке и промок?
– Здравствуйте! – Паша сидел на табуретке около окна с небрежно отдёрнутой шторой, его лицо в бледно-синих отсветах со двора хранило напускную строгость, неподвижность. – Целый день сегодня то жара, то дождь…
– Да, парилка. Куда поступать-то собрался, Пашунь? В «Белые мишки», как отец?
– Не, в армию вааще не охота… В колледж транспортный, на Избышева. Потом, может, в ОмГАУ.
– Молодец. Высшее образование обязательно нужно получить. Тогда в люди выйдешь, смолоду Пал Григорьичем будут звать, а не Пашкой до старости. Наташенька наша тоже получит образование. Сделаю и добьюсь!.. Она у меня умненькая девочка, сверстницы ей в подмётки не годятся, поэтому… дерзай, парень, дерзай! – поддатый Наташин папа мотнул головой на дочку.
Девушка, спрятав упоительное состояние вдохновения за бесстрастной маской примерной дочери, смотрела на отца наивно-спокойными глазами, украдкой косясь на парня, который отвернулся к окну, к маленьким каплям, сверкавшим на стекле. И прикрыв рукой, оставленный на шее сизый след от поцелуя, улыбался.
Дни полетели быстро, а её личная жизнь, казалось, замерла в тревожном ожидании чего-то. Наташу навещало странное чувство – глядя и думая о людях, снующих по улице, появляющихся на телеэкране, ей вновь, как в детстве, захотелось жить их жизнями, пользоваться тем, чем они все так бездумно располагали. Учебники и книги для чтения по психологии были словно тоской пропитаны, и как-то неприятно касались рук, и знания, заложенные в главы, абзацы и витиеватые строки, совершенно не отпечатывались в голове. Мир куда-то плыл в неизвестном направлении, каждый день совсем не отличался от предыдущего и мысли одинаково печальные утром и вечером, докучали, раздражали, утомляли. Мама, конечно же, ощутила перемену в дочери и ненавязчиво, на своём примере, рассказала о сложностях переходного возраста. Папа усмехнулся, мол, переходный возраст задевает только глупых и неуравновешенных особ, а она, Наталья Михайловна, девушка спокойная, умная. Но Наташу не интересовало мнение папы, не вдохновлял и жизненный опыт мамы. Единственный человек, который привлекал к себе её скопившиеся тревожные мысли, – Паша. После того случая на даче они продолжали встречаться, как обычно. Паша приходил часто, а не только по праздникам с подарками и любимым пирожным, раскрепощённый, оживлённый, дерзкий, и знал, что возьмёт девушку целиком, беспардонно, так, как ей очень тогда понравилось.

Это началось ранней осенью: грустный сон наяву – безо всякого повода, без предупреждения парень пропал на несколько дней. Миновала неделя. Единственный раз Павел забежал всего на минуту, чтобы упрекнуть его, времени, конечно, не оставалось, чмокнул в губы, сказал, что торопится, и опять ушёл. Наташа ждала, а когда ждать уже не оставалось никаких сил – позвонила Павлу домой, но ей ответили, что Паши нет. Так и повелось: то он ушёл, то ещё не вернулся… То он готовится к экзаменам, то на тренировке, то где-то с приятелем… с каким приятелем?
Затаившееся недоверие невзначай перерастало в обиду и в злобу, но когда он сегодня, наконец, снова явился, нахальный, резкий и чрезвычайно говорливый, – девушка позабыла всё. И не хотела его отпускать. Но он уверил, что сейчас вернётся, и ушёл от неё на рынок, в сторону остановки. Возвратился с Иркой Козновой, с этой плосколицей бестией и, провожая её мимо окон Наташи, лишь мельком глянул в них с видом вора.
Чувство, безобразно тоскливое, щемящее, грозившее неизбежным, словно на миг остановило сердце, вонзив в него холодную иглу. В груди заунывно заиграла плакучая свирель. Беспомощно крикнув в окно, Наташа ощутила, как слегка помутилось её сознание, нагрелось, покраснело лицо. Она стукнула кулаками по плите подоконника и прислонилась горячим лбом к дрогнувшему стеклу, заморгав от навернувшихся на глаза слёз. Сил хватило только на то, чтобы доехать до кровати, доехать, а не дойти… как бесполезному инвалиду, всего лишь до кровати… Перед глазами плыло – сложенное сетчатое покрывало и подушки превратились в расплывчатую бледно-серую муть, в голове стучало, горло стягивало горькой полынью.
С того дня важные ежедневные дела по хозяйству казались Наташе гадкой потерей времени, а физические упражнения приносили усталость и осознание своей никчёмности. Воспалявшееся перед сном воображение преподносило мерзкие картины – любимый обнимал и целовал не её, а Кознову; играя скулами и глазами, она смеялась над Наташей. Мама и папа из-за переживаний за несчастную единственную дочь рано постарели, но оказались бессильны снять с дочери проклятье, врачи не сумели поставить её на ноги. Детство прошло, и родители Паши, которые прежде искренне жалели подружку сына, теперь ей не рады. Зачем их Павлу такая?
В страшном унынии девушка-инвалид выбрала единственный способ избавиться от гнёта собственных мыслей – покончить с жизнью.
В один из серых, самых обыкновенных дней, которые давно бесконечной тоскливой чередой укоренились в мире, Наташа наконец собралась с духом. Это оказалось совсем несложно. Просто поняла – всё, пора. Папы снова до рассвета уже не было дома, но девушка привыкла к этому. Она умылась, почистила зубы, оделась, потом буднично прибралась в квартире, спокойно дожидаясь ухода мамы, проводила её до дверей и улыбнулась на прощание. Дважды щёлкнул замок. Наташа ещё недолго побыла в прихожей, прислушиваясь к стуку маминых каблучков по лестнице, прозвенел домофон, и хлопнула входная дверь подъезда. Всё. Оставшись одна, в тишине, девушка подъехала к столу – тому самому, за которым в детстве она решала задачки, а Пашка его шатал. Написав родителям записку, девушка поцеловала тетрадный листок, промокнула им слезы – покидать жизнь было страшно.
Многоэтажное монолитное здание, среднее из трёх, темневшее за киосками с облезшей штукатуркой, будто специально предназначалось для расправы с жизнью. Невзрачный серый внешний вид, и уродливо разрисованные надписями стены узкого коридора с погнутыми тёмно-синими почтовыми ящиками. Низкий потолок с паутиной в углах, и тошнотворный не выветриваемый вечными сквозняками запах мусоропровода – подпитывали её решимость поскорей уйти… Наташа, цепляясь за перила сильными руками, подтянулась вместе с коляской на нижний этаж, рывком подкатилась по площадке, вызвала лифт. Створки захлопнулись, загудел, заскрипел подъёмный механизм. Мелькнули второй, третий, пятый, девятый… шестнадцатый. Семнадцатый – технический, там находится всё то, что позволяло быть относительно благополучными этим шестнадцати этажам. Таким задумал этот дом проектировщик, и построили рабочие. В семнадцать этажей. А восемнадцатому не бывать… как и ей самой уже никогда не будет восемнадцати… и пусть…
На шестнадцатом холодно, грязно и пахнет сыростью. В серый сумрак коридора с обшарпанной краской стен, исписанной и почёрканной извёсткой, с открытой лоджии выбивался свет тусклой синевой. Обода Наташиной инвалидной коляски, словно отказываясь крутиться, тонко взвизгнули, когда она рывком толкнула себя к последнему в её жизни барьеру. Да чего там говорить, она уже давно привыкла каждый день преодолевать барьеры… любые, кроме…
Левым колесом опрокинув оставленные кем-то пустые пивные бутылки, пепельницу – консервную банку, она с размаху врезалась коленками о бетонный парапет балкона. Хотелось разбить эти ноги в кровь, переломать кости на них, проклятые эти ноги, в которых она так и не смогла почувствовать хоть что-нибудь. Схватившись за поручень двумя руками, Наташа напряглась, стиснув зубы. Руки девушки крепкие, будто сами вытянули её из коляски. Она не рыдала, не стонала, она ни о чём не жалела и не вспоминала ничего – ни плохого, ни хорошего. Она уже всё сказала этому миру, который привык прекрасно обходиться без неё, который не любил, не ждал, а только терпел её присутствие. На один миг Наташа задержалась, чуть замешкалась – кармашком свитера нечаянно зацепилась за подлокотник… и тут девушка краем сознания услышала приближавшиеся голоса.
– Да, вон туда она поехала, – прозвучал чей-то равнодушный голос в коридоре. – Там на балконе все и курят. И пьют, и колются там же.
– Наташа, стой!!! НЕ СМЕЙ!!!
– Дочка, родная, не твори беды!!!
Два знакомых до боли голоса! Отец и Паша бежали от лифта. Паша кричал так, словно был охвачен неподдельным ужасом; громкий, всегда уверенный и чуть насмешливый голос папы дрожал и срывался в плач.
Девушка нервно затряслась, казалось, ноги, эти неподвижные мёртвые конечности, и те похолодели, потяжелев, приклеились к откидным подножкам проклятого кресла для недочеловеков.
Переваливаясь через поручень, она заметила его, выскочившего из темноты дверного проёма, и отчаянно закричала:
– Уйди… предатель!!!
На худых скулах парня выступили красные пятна, голос прозвучал чуждо и сдавленно:
– Нет, ты не правильно поняла! – предостерегающе выставил он руки. – Я объясню!
– Ты занимался с Козлихой ЭТИМ! Ты! Подлый! – выплюнула она.
– Никогда… – сорвавшись с места, Павел ухватил её за свитер, стащив с поручня. Бледная и неузнаваемая домашняя девочка; припухшие розоватые стеклышки глаз бессмысленно глядели в темень коридора, откуда, зажав колющий в селезёнке бок, выполз потемневший в лице и точно постаревший отец.
– Девочка моя?! – ещё успела расслышать Наташа до того, как его образ потускнел, потеряв очертания, расплылся – девушка потеряла сознание.

Ветер сбивал с клёна последние листья, и они, цвета апельсиновой корки, пропадали за оконной рамой. Знакомый мальчишка в шерстяной фиолетово-красной рубашке забрался на дерево и с выражением невыразимого счастья на лице, привязывал серый дырявый лоскут рядом с тем, который, казалось, вот-вот сорвётся и полетит себе по белому свету.
Открыв глаза, она нащупала руку Паши и, крепко ухватив её, так, что хрустнули косточки, испытующе поглядела на лицо, обрамлённое мелкой щетиной, успокоенное и кроткое. Он, склонив голову, пристально смотрел девушке в глаза из-под густых бровей:
– Я ни с кем не сумею оставаться собой, только ты нужна мне… Наташка.
Невидимая мощная сила руководила Пашей. Внутреннее притяжение, подобное гравитации планет, только намного сильнее.
– Где бы я ни находился, с кем бы я ни общался, вольно или невольно думаю о тебе. Мы с тобой наверно скреплены замком где-то на небесном мосту, и разомкнуть его невозможно.
Ни уговоры родителей, ни увещевание доброй тётушки, ни насмешки друзей не смогли остановить Пашу, отвадить его, образумить…
– Может, это любовь? – промурлыкала лежащая рядом с ним девушка.

***

Вот такую историю, рассказанную одним моим другом, вспомнил я, когда выбирал с отцом ёлку на Новый год.
По узкой дороге, посыпанной жёлто-коричневым песком, мужчина лет тридцати пяти катил коляску с женщиной в очках. Наклонившись к её тёмно-рыжим волосам, выбивавшимся из-под серо-белой шапки, он что-то весело рассказывал, взмахивая рукой в тёмной варежке. Следом бежал мальчишка лет восьми, направлял серебристый пластмассовый пистолет на прохожих, издалека слышался его нетерпеливый тонкий голос:
– Ёлка большая, а-а? Как у ДК, да? Ну, там горка!..
– Такая высокая не войдёт к нам в квартиру, – ответила женщина, радостно улыбаясь мужу.
– У-у, – раздосадованно протянул мальчишка и, увидев, что ёлки меньше чем он себе представлял, едва не расплакался.
Унося с базара домой купленное хвойное деревце, я остановился и поздравил их, совершенно незнакомых мне счастливых людей, с наступающим светлым праздником. Пусть же исполнятся в наступающем году, не смотря ни на какие трудные обстоятельства, все заветные ваши желания! Берегите любимых!