Любовь побеждает всё

Я выбежал из своего укрытия в густой ржи на обочине дороги, резким движением дёрнул на себя водительскую дверь урчавшего, словно дремлющий в ожидании хозяина кот, запылённого пикапа, запрыгнул внутрь прогретой июльским солнцем машины на раскалённое истёртое кожаное сидение, некогда бывшее, видимо, чёрным, а теперь пестревшее лоскутами от серого до буро-коричневого, и рванул вперёд. Хорошо, что в спешке я не забыл закрыть дверцу, на этих ухабах она наверняка бы отвалилась. Сзади, прорезая рык проснувшегося от первого нажатия на педаль газа двигателя, раздался возмущённый вопль владельца машины, но я лишил себя удовольствия обернуться и посмотреть на его лицо.
Пока что мой план, который я вот уже несколько месяцев вынашивал в голове, не рискуя даже поделиться с той, ради кого всё задумал, работал безупречно. Каждую неделю, по пятницам, лёжа во ржи и выжидая, когда мимо проедет пикап, я обдумывал способы его угона. Нужно было во что бы то ни стало заставить водителя остановиться, выйти из машины и отойти от неё, хоть на пару десятков шагов. И, наконец, замысел созрел. Задумка была наивно проста, но именно потому я на неё особенно рассчитывал – несколько кукол. Набить соломой ткань, нацепить дешёвые рабочие куртки, что носят в здешних краях бедняки, перебивающиеся мелкими заработками, да воровством. Настоящий хозяин не сможет проехать мимо. Что они могли бы делать на ржаном поле? Меня это не сильно волновало. Я просто был уверен, что приманка сработает.
И вот ясной лунной ночью накануне пятницы я прокрался на поле и, прежде натоптав небольшую полянку, рассадил своих подсадных уток так, чтобы их можно было сразу увидеть с дороги. Только бы совы не позарились на эту небольшую инсталляцию. А утро я встречал уже у дороги, по которой через несколько часов должен был поехать в ближайший город старый пикап.
Теперь, когда первое действие этого криминального боевика было сыграно, предстояло без приключений и, желательно, без лишних свидетелей добраться до дома старика, владельца угнанной мною машины, всех полей в округе и большой фермы, отца красавицы-дочки, ради которой я сейчас с риском для жизни выжимал из пикапа максимум его мощности. Резкий поворот направо, дорога здесь из плохой превращается в почти непроезжую, облака пыли взлетают высоко над крышей автомобиля, так что меня, должно быть, видно очень издалека, но это и не имеет сейчас большого значения. Главное – это движение. Ехать, не застрять, не сломать машину. Ещё один поворот, снова направо, расстояние между мной и домом старика сокращается. Но ведь этот старый чёрт уже, наверняка, понял, куда я стремлюсь, и бежит к большому ангару, там вечно околачиваются рабочие.
Ещё один жуткий ухаб, меня сейчас выворотит всего наизнанку, если я не сбавлю ход. Но вот, ещё немного, и впереди показывается красная черепичная крыша, белые стены, уже можно разобрать внизу лодочку, болтающуюся у маленького причала на пруду, розовые кусты вдоль стен дома, они оставили на моём теле немало царапин. Осталось лишь съехать вниз, и я, сжав зубы, вдавливаю педаль газа в пол, и мчусь по склону. Вот, проклятие, ворота закрыты. Что же, это не первое и, уверен, не последнее безумство в моей жизни. И я, не сбавляя ходу, врезаюсь в них, разбивая бампер и без того потрёпанного временем пикапа и выкатываюсь на лужайку перед домом.
Она выбегает на крыльцо, кричит: «Папа, что случилось?» В других обстоятельствах я, возможно, решил бы подольше подержать интригу, чтобы потом выскочить, обнять её, закружив в беззвучном танце, наблюдая, как изумление на её милом личике сменяется радостью от встречи. Но сейчас я должен как можно скорее увезти её отсюда. И я распахиваю дверцу, высовывая своё чумазое, прорезаемое струйками пота лицо и кричу ей: «Это я, иди скорее сюда». Она бледнеет и замирает на полпути к машине.
‒ Ты что, с ума сошёл? – кричит она.
‒ Возможно, ‒ говорю я, ‒ Садись в машину, у нас мало времени.
‒ Папа тебя убьёт.
‒ Знаю, поэтому садись скорее, и поехали.
‒ Никуда я с тобой не поеду! – вскрикивает гневно она и делает два шага назад.
У меня нету времени её уговаривать, поэтому я выскакиваю из машины, подбегаю к ней, она выставляет вперёд руки, пытаясь оттолкнуть меня, но я хватаю её поперёк талии, поднимаю на плечо и, словно мешок с картошкой, несу в машину. Она колотит меня по спине, кричит, и я боюсь, что сейчас на этот шум сбежится вся округа. Хорошо ещё, что в доме, кроме неё, да глухой старухи-горничной, никого нету, иначе вот бы и конец нам пришёл.
Я заталкиваю её в распахнутую дверь, сажусь сам и тут же жму на газ, делаю крутой разворот посреди лужайки и еду к воротам. Главное теперь, чтобы не заглох двигатель, не пропороть колесо, не увязнуть где-нибудь в пыли и не встретить её отца. Но, похоже, последнее уже неизбежно – я вижу, как вдалеке на дороге показывается трактор. Она бьёт меня, царапается, пытается закрыть мне руками глаза, задушить меня, так что принцу на пыльном пикапе приходится не только крепко держать руль, но и отбиваться от разъярённой избранницы. В какую-то секунду мне даже захотелось выкинуть её прочь из машины, плюнуть на всё и поехать одному. Но нельзя поддаваться моментной слабости. Вот только хороший вопрос – куда ехать. Дорога одна, и встреча с её отцом неминуема. Ещё несколько мгновений на размышления, и я направляю пикап ему в лоб, надеясь прорваться на скорости мимо неповоротливого трактора. «Да сиди ты уже спокойно, если не хочешь, чтобы мы перевернулись ». Она, выбившись из сил, утихла, поджала под себя ноги, и беззвучно плачет, а потом начинает причитать:
‒ Он нас обоих убьёт. Точно говорю тебе, убьёт.
‒ Не будешь мне мешать, не убьёт.
‒ Почему ты мне ничего не сказал? Я бы хоть записку написала папе.
‒ Он и так сейчас всё узнает, ‒ отвечаю я.
Опрометчиво. Она снова начинает бить меня, пытается выскочить из машины, так что мне приходится держать её за запястье. Краем глаза я нахожу кнопку блокировки дверей и какой-то третьей рукой нажимаю, теперь можно держать руль полноценно.
А расстояние между нами и её отцом быстро сокращается, и я знаю, что он тоже уже заметил меня. Трактор едет нам навстречу, вот я вижу его седую голову, взлохмаченные волосы, он что-то кричит, высунувшись из кабины, грозит кулаком.
Дорога в этом месте широкая, так что есть пространство для манёвра. Но и он не лыком шит – едет прямо по самой серёдке. И тут трактор вдруг снижает скорость, уходя влево, а затем резко, насколько только подобная техника способна, поворачивает вправо и замирает, оставляя по краям от себя две узкие полоски и перегораживая мне полностью путь. Я тоже бью по тормозам, и вот мы стоим друг напротив друга, нас разделяют от силы пара десятка шагов. Обстановка накаляется, солнце жарит немилосердно, в траве гудят цикады. Моя спутница сидит, уткнувшись носом в колени, представляя собой сущее воплощение отчаяния. Думаю, ей уже всё равно, что сейчас будет. Я знаю, она любит меня, и где-то в глубине души всегда хотела, чтобы я именно так увёз её из родительского дома, понимая, что никогда отец не разрешит ей выйти за меня замуж, но страх перед ним оказывается сильнее её воли.
После гонки по этой пыльной дороге вдруг наступило затишье, и я чувствую, как вибрирует каждый нерв моего организма, как сползает вниз по щеке капелька пота. Моя пленница подняла голову и увидела искажённое гневом лицо отца, смотрящего из кабины трактора. И новый приступ рыданий сразил её, она прижалась лбом к моему плечу, орошая его слезами. Но минута тишины длилась недолго.
‒ Ах ты, мерзавец, ‒ крикнул старик, ‒ а ну, живо отпусти мою дочь!
‒ И не подумаю, ‒ ответил я, открыв окно ровно настолько, чтобы могла высунуться голова. – Мы любим друг друга, и она едет по своей воле.
Краем глаза я наблюдал за ней, но она даже не пошевелилась.
‒ Это правда, Мэри? – спросил он.
Она вздрогнула, услышав своё имя. Потом взглянула на меня взором затравленного котёнка и спросила шёпотом: «Можно, я ему отвечу?»
‒ Конечно, только осторожно, ‒ и я открыл ей окошко, ровно на ту же ширину, что и у меня.
‒ Папа, ты слышишь меня – крикнула она, ‒ я, правда, люблю его. Он хочет жениться на мне, — я постарался вспомнить, когда это обещал. Одно дело – планы, но разговора об этом пока вроде не было. – Мы с ним будем счастливы.
‒ Так, значит, ты собираешься, паскуда такая, бросить своего отца, тварь ты неблагодарная, – старик разразился градом нецензурной брани, его лицо, и без того, красное, стало каким-то огненно-рыжим, словно факел на нефтяной вышке. – Да будь ты проклята, вы оба, будьте прокляты!
И я вижу, что он собирается разворачиваться, чтобы раздавить нас. Я отъезжаю немного назад, увеличивая дистанцию, а затем, в тот момент, когда старик нажимает на газ, целясь бороной нам прямо в ветровое стекло, вдруг резко посылаю машину вперёд, и мы расходимся на этой неожиданно ставшей для нас обоих узкой дороге, проходим друг с другом так, что он, наверное, при должной сноровке мог бы схватить меня за волосы, высунув руку из кабины, и слышу его крик: «Стой, гад!» Я отъезжаю на те же двадцать шагов, что разделяли нас минутой ранее, и снова останавливаюсь. Теперь преимущество у меня.
Дверь трактора открывается, и он сползает со своего высокого сидения на землю, делает, пошатываясь, несколько шагов в мою сторону.
‒ Стойте там, где стоите, ‒ предупреждаю я его, ‒ иначе я уеду.
А он простирает к нам руки и так жалостливо начинает:
‒ Послушай меня, я знаю, ты хороший парень. Пойми, она – для меня всё, смысл моей жизни. После того, как её мать умерла, у меня нету ни одного родного человека на свете, кроме Мэри. Ты слышишь меня, дочка, я тебя прошу, я вас обоих на коленях прошу, – и он впрямь падает на колени, прямо в раскалённую пульсирующую пыль, – останьтесь со мной, я буду тебя любить, как своего сына, — обращается он ко мне, — ты станешь моим наследником, только прошу, не покидайте старика.
У меня чуть слёзы из глаз не брызнули. А Мэри сидит и дрожит вся. И вдруг, когда я уже подумал, что вот он, счастливый конец, она вдруг хватает меня за локоть, трясёт и испуганно говорит:
‒ Не верь ему. Посмотри туда. Это он просто время тянет.
Я следую взглядом за её указательным пальцем, и вижу, как с пригорка бежит толпа работников с фермы. Они приближаются, вот уже несколько минут разделяют нас, и тут, обгоняя их, прорезая эту взъерошенную ораву, по дороге мчится машина шерифа.
‒ Ах вот, зачем всё это представление? – кричу я старику, который тоже уже услышал звук приближающейся помощи, встал с земли и медленно начал пятиться назад к трактору.
‒ Я тебя посажу, мерзавец. Я тебя сгною по тюрьмам, сукин ты сын, ‒ выкрикивает он.
‒ Простите, сэр, ‒ торопливо отвечаю я, ‒ но нам пора ехать.
И впрямь пора. Потому что ещё секунд двадцать-тридцать, и полицейский автомобиль вылетит с боковой дорожки, преградит нам путь, и тогда – всему конец.
И снова мы летим по разбитой дороге. На глаза и губы стекает солёный пот, руки вросли в рулевое колесо, зубы сжаты, правую ногу чуть ли не сводит. Но теперь во всём этом есть нечто новое. Это погоня. От трактора я, скорее всего, уйду, а вот с шерифом придётся сложнее. У него и пикап поновее, да и водитель он – куда более классный, чем я. Мэри тоже, видимо, поймала мой кураж, и сидит, вонзившись взглядом в мигалку приближающейся полицейской машины. И, разумеется, мы выигрываем. Нет, я вообще то не был уверен в успехе. Это в каком-нибудь боевике, что так любят крутить в нашем кинотеатре, крутой парень перелетает через пропасть, проскакивает под самым носом у надвигающегося тепловоза или летит вместе с машиной в воду, а затем, обхватив за талию свою спутницу-красотку с развевающимися в воде волосами, пуская красивые пузыри, выплывает на поверхность, где они, не успев отдышаться, начинают радостно целоваться. Желательно ещё, чтобы на заднем плане при этом был какой-нибудь красивый пейзаж. И, конечно, преследователи уже давно про них забыли, считая погибшими. А последним штрихом картины должен стать взрыв достигшей дна машины, взметающий в небо фонтан воды. Наивный Голливуд! Впрочем, я отвлёкся. В жизни всё оказалось прозаичнее. Мы просто успели. А ведись я ещё хоть полминуты на эту трагикомедию, разыгрываемую в пыли на дороге стариком-отцом, сказка наша закончилась бы гораздо раньше.
Мы ехали вперёд и очень надеялись, что нас больше не ждёт никакая засада. Полицейская машина, взвизгнув, вывернула на дорогу и пустилась в преследование за нами. Нас разделяло меньше ста метров. Сзади, оглашая рёвом мотора дорогу, на всех парах нёсся трактор. Меня подмывало обернуться и посмотреть на разгорячённые бегом лица работников, прямо представлял себе, как азарт и уже предвкушаемая животная радость от поимки жертвы сменялась разочарованием.
Я знал, куда ехать, хоть никогда в жизни не был там, куда правил. Просто об этом знает любой парень, оказавшийся в моей ситуации. Вроде бы это было недалеко, так что с каждой сотней метров надежда на успех росла. Мэри тоже слышала про это место, но, кажется, сомневалась в его существовании. В конце концов, оно открывалось не всем, а только тем, кто верит по-настоящему. Я же рассчитывал, что моей уверенности хватит на двоих. И всё же я спросил: «Ты веришь?» Она ответила не сразу, но и сквозь шум моторов я услышал её шёпот: «Теперь да». Мысленно я постоянно просил машину: «Не подведи! Только доставь нас туда, старушка». Мы промчались мимо того места, где я скрывался во ржи, краем глаза я заметил своих кукол, сидевших в прежних позах на полянке. Покрытие начало улучшаться, здесь за дорогой следили: выравнивали ямы, подсыпали гравий. Ещё две напряжённых минуты гонки, у меня начало сводить челюсти, расстояние между нами и шерифом стало сокращаться. Поля закончились, мы въехали в густой широколиственный лес: клёны, буки, дубы. И вот впереди я увидел поворот, отмеченный огромным старым ореховым деревом, разбитым в незапамятные времена надвое молнией.
Я резко свернул направо. Шериф, видимо, не ожидая от меня такого манёвра, слегка пролетел вперёд. Я увидел в зеркале, как он разворачивался. Ветки низко спускались над дорогой, создавая зелёный тенистый коридор, сквозь листья солнце пробивалось с трудом. И вдруг сзади с незамеченной мной дорожки вывернул трактор её отца. «Стой, гад!» – раздался нам вслед крик. Но мы мчались вперёд. «Ещё несколько минут, и мы спасены», — подумал я, а вслух добавил: «Теперь уже близко. Они считают, что там обрыв, но это не так». И впрямь старик-фермер сбросил скорость, за ним маячил пикап шерифа. Они словно уже предвкушали моё поражение и, как волки, преследующие загнанную в тупик жертву, выжидали, когда я сам осознаю безвыходность. Я тоже немного притормозил, но дистанцию сохранял. Прошла ещё минута, за ней вторая, третья. Лес испытывал нас, а дорога, плавно изгибаясь, виляла сквозь него. Говорили, что длина пути у каждого, попавшего в этот коридор разная, один человек вообще ехал так сутки, и, лишь когда последние силы оставили его, когда он готов был уже упасть лицом в рулевое колесо и отдаться на милость победителя, оно открылось перед ним.
Открылось оно и нам. Внезапно яркий свет прорезал кроны деревьев, всё окрасилось в оранжевые тона клонящегося к закату солнца – какое бы ни было время суток там, в обычной жизни, сюда все попадали под вечер – и мы увидели перед собой небольшой ручеёк с болотистыми берегами, поросшими сочно-зелёной осокой, а через него перекинутый деревянный мостик. Наш пикап въехал на него, и сам остановился.
Нам навстречу вышел высокий мужчина с длинной чёрной бородой, одетый в зелёный плащ. Мы выскочили из машины и поспешили ему навстречу, а сзади к мостику подъехали наши преследователи. Зелёный Страж – так я его мысленно назвал – волевым взмахом руки преградил им путь.
Мы увидели, как шериф и отец Мэри начали ему что-то кричать, но тот жестом приказал им замолчать. И те как-то сразу сникли, вся их ненависть ушла чёрным дымком в это прекрасное апельсиновое небо. А потом они молча развернулись, сели оба в машину шерифа и поехали назад. Страж щёлкнул пальцами, и наш пикап, и брошенный трактор, и удаляющийся полицейский автомобиль – всё испарилось, коридор сомкнулся, и мы остались только втроём. Мужчина в зелёном плаще обвёл рукой открывшуюся перед нами бескрайнюю поляну, сплошь застроенную отдельными деревянными домиками, посреди которых высилось длинное белое шестнадцатиэтажное здание. «Выбирайте, где хотите жить», — сказал он, не разжимая губ, но так, что слова отразились у нас обоих где-то под черепной коробкой. И мы пошли, взявшись за руки, вперёд.
«Давай, поселимся в том большом доме?», ‒ предложила она. Я был не против. Меня самого туда тянула некая неведомая сила. Мы открыли дверь подъезда, когда солнце уже зашло за лес, начало смеркаться, во дворе зажглись зеленоватые фонари. Мы пересекли прохладный просторный холл, вошли в раскрывшиеся двери лифта и нажали на первый попавшийся этаж. Кабина бесшумно двинулась вверх. И вот перед нами темноватый коридор, выкрашенный белой краской и ряды коричневых дверей.
‒ Я тебя хочу кое о чём попросить, – сказала Мэри.
‒ Конечно, милая, ‒ откликнулся я.
‒ Давай этой ночью выберем разные номера?
‒ Как ты хочешь, ‒ удивлённо ответил я. – Но неужели ты оставишь меня одного после всего того, что мы сегодня пережили?
‒ И всё же, давай сделаем так? Завтра мы снова встретимся с тобой на этом самом месте. Это будет наше с тобой первое совместное утро, и нам не надо будет ни от кого скрываться.
Она сняла с шеи небольшой фиолетово-синий шёлковый платочек и дала мне: «На, возьми, он напомнит тебе обо мне». Затем поцеловала меня и скрылась в двери своего номера, а я в некоторой растерянности пошёл в соседний. Прижав платочек к лицу, сидел на кровати, вспоминая все подробности минувшего дня, и не мог поверить, что всё удалось. Затем я сбросил с себя всю пропылённую и пропитавшуюся потом одежду и направился в душ. Тёплая вода стекала по моему телу, смывая всю грязь той жизни, из которой мы вырвались. А потом я лёг в постель, и приятная нега прохлады обволокла всё моё существо.
***
Я проснулся. За окном лил дождь. Я был у себя дома. В своей старой комнате с запылёнными книжными шкафами, расшатанным письменным столом, дешёвой китайской лампой под потолком. Это был лишь сон. Прекрасный сон. Нужно вставать и идти на работу, отринув всю прелесть тающего в безжалостно проникающей в мозг реальности чуда, волшебства. «Красивая вышла сказка, хоть садись и записывай», ‒ подумал я. И тут мой взгляд остановился на старом, уже отжившем свой век зелёном кресле, смущённо, словно бедный родственник, притаившемся в углу. На его спинке, словно перо сказочной птицы, небрежно обронённый, лежал фиолетово-синий шёлковый платочек.