Кукушка

*
— Ещё раз меня тронешь – ударю, — сверкнул грозным словечком за кухонным столом Глебка, старший сын умеренных в воспитании чад родителей. Звание «старший» предполагает наличие наследников «младшего» и (реже) «среднего» звеньев. В расположении двух, родных и славных крепкой дружбой интересов, братьев Логвиных оказалась пара состоятельных квартир-соседок на шестом этаже вычурной новостройки. Десять лет Антон Логвин и жена его Ника прожили в двухкомнатной недвижимой благодати без скандалов, споров и саблевидных воинственных слов, приумножили население Земли Глебом и Ратмиром.
— Глеб, что за новости… — Антон зарделся жечь разлад глаголом, но сыновьи руки прищемили ему язык, бросившись друг к другу со змеиным шипением. Отцова длань напугала даже неколебимую мать за жарением блинчиков, ибо хлопок плашмя по столешнице был подобен маленькому взрыву. Буря меж юнцами стихла, и они вытаращили ярко-голубые миндальные глаза, когда их попросили покинуть ароматную часть, оказывается, недостаточной обители.
— Па, а почему у дяди Толи три комнаты, а у нас две? – Глеб удалился от стола к газовой плите да блинным тарелкам и уже оттуда спрашивал. Младший Ратмир подтвердил шёпотом в пушистое ухо любимца семьи Шпицбергена свою вовлечённость в процесс шевеления задним числом по просьбе удобства в квадрате: «Ты же старше. Ты же больше на два года. А дворец не наш».
— А Шпиц не умеет считать.
— Ратмир, оставь уши собаке, — материнский голос с утробы завораживает плод, нормализует биение сердца, если вдруг кто-то проплыл рядом и качнул штормовой волной настроения лодочку. Ника поставила Глебку (как его, рослого заводилу, называли приятели) хозяйничать за остатками теста, а сама обвилась вокруг плотской страсти супруга – раздавшихся тренировками плеч. – Тутничайте. Но работайте на благо общества, которому являетесь непосредственной основой. Глеб жарит блин, Ратмир укладывает в него начинку… ыросли очень быстро на домашних стульях прочной фиксации… конечно, на взаимной поддержке… Толика трое деток и, соотве… комнаты три… малыши, появились не сразу, но разница в том… Вы нуждаетесь каждый в собственном уголке, так?
Сыновья слушали обрывками фраз. Подходит педагог и спрашивает, что запомнил Глеб. Что усвоил Ратмир? В школе тоже кричат на переменах.
— Па, набери дядю, там какая-то бойня.
**
Полосатая кошка-робот пересекла порог нового мира первой. Она не создавала шума лапками с подковами из звукоизоляционного материала, выпускала пластиковые люминесцентные когти при желании владельца и умела останавливаться по щелчку пальцев. Ледовито-снежный померанец Шпицберген наблюдал за управляемой кошачьей массой подле хозяйских ног, кои с достоинством высились защитным устройством колонн перед проёмом. Девять лет назад добрый хозяин Антон превращался в злое так же по щелчку механических пальцев. Гудели телефоны, дверные звонки, люди, их способность раздирать друг друга словами. Глеб с Ратмиром не менее пяти минут пропитывались свидетельством чрезвычайного происшествия в квартире ближайших родственников, прежде чем отец, мать и молоденький питомец устремили взгляды к решётчатому овалу-«личику» вентиляционного отверстия и крику через него. «Па, набери дядю Толю, пожалуйста», — обернётся и вновь попросит смелый, дерзкий, напуганный до расширения зрачков Глеб. Антон поднимается к вентиляции, чтобы решить дело быстро. «Толя! Что там у вас?!» — сбрасывает он командным тоном груз, вес которого возрастает в разы от вопля, стука, женского, детского визга и полного отсутствия словесного ответа на вопрос. Логвин-старший срывается с кухни, хватает запасные ключи от братской жилплощади, выбегает и сталкивается с соседской супружеской четой на лестничной площадке, у оливкового входа на просторы Логвина-младшего. «Антоша, к Анатолию, может, вызвать кого?» — предложение хорошо знакомого человека было отвергнуто. Все трое отпрянули от двери, когда об неё швырнули что-то тяжёлое. Как стон проклятой боли.
Симеон щёлкнул тонкими загорелыми пальчиками.
— Мамочка, теперь пойду я, — довольным мягким голоском произнёс невысокого роста кудрявый блондинистый мальчик-семилетка, или Симеон, — пойду почти один разведать обстановку.
Он, задорный июльский кузнечик, прыгнул через серебристый порожек, фиалковый каучуковый коврик и молчаливое согласие дважды матери в пространный коридор нежного бирюзового цвета.
— Альберта здесь! – дал знать отважный исследователь ожидающим вестей, наверное. Антон за десять минут до прихода потенциального арендатора закончил очередной – бессчётный – тщательнейший осмотр. В июле известного года случился нулевой, самый страшный, короткий и чёрный впотьмах исключений. Ступив наконец-то на территорию брата в сопровождении двух добросовестных жильцов и очевидцев, Логвин-старший обнаружил всюду открытые окна, чистоту, рутинный порядок привычных вещей. «Толя! Инга!» — на зов никто не выходил никоим образом. В периметре не находилось ни живых, ни мёртвых. За окнами земля имела тот же дивный вид прелестного ухода за собой. Исключалось простое. Исключалось сложное. Воздух не обладал преступным правом стереть их в порошок. «Толя! Дети!» — Антон кричал в свой телефон, в комнаты, шкафы, на улицу с срединной высоты. Утро сменилось вечером и ночью; расспросами; допросами; томами будто книг с сухой бездушной речью описаний. Логвин часто не выдерживал заботливой руки небезучастных и скалился на них, рвал волосы на лысой голове огромного и жирного секрета. Конвейерные квартиранты раздражали. Платили денежку за поиски сокровищ: вдруг повезёт – и целая семья сенсационно возникнет из пылинки. Виолетта Лойе потоковых «проходимцев» легчайше сдунула в сторону дыханием свежей крови в засаленных толками буднях. Подошла она скромно к Антону и Нике, представилась новым творцом панорамы о городе не робкого десятка. За спиной её в леопардовом рюкзаке-переноске мурлыкал нечто песенное полуторагодовалый Дарий, а за большой пальчик левой его розовой, пухлой, кукольной ножки держался Симеон.
— Тогда мы заходим, храбрый капитан! – Виолетта была играючи строга в предупреждении и улыбалась на протянутые за братом ручки младшего сына.
***
Очаг сил в крылатом гнёздышке на чётном этаже. По жилому комплексу «Прелесье» гуляла легенда, что, мол, вышли будущие архитекторы на ровное поле. Несметные махаоны по мановению их рук соткали на травянистом ковре сказочный вид сверху, и студенты предпоследнего курса фешенебельного учебного заведения парили в облаках предстоящей им славы. Первый спроектировал дом-цветок, второй – бабочку, а третий – волнистую линию, дабы сие всё росло из океана и возводилось по величию его. Одиннадцать, двенадцать и тринадцать этажей.
— Создатели «Прелесья» проявили живейшую заинтересованность и филантропическую душу в вашем феноменальном событии, Антон, — выдала ласковый факт Виолетта, — квадратный метр здесь дарует рост доходов. Прозрачные счета, индивидуальный подход к собственнику и неусыпный, бдительный контроль за качеством выполнения их зодческой услуги.
Логвин не испытывал дискомфорта там, где Лойе остановилась в кухне за-ради намеренных экспериментальных действий возле «слухового окна». Проплывши внутрь подотчётной собственности, она потратила несколько минут на познавательное путешествие вдоль океанского тоннеля с ответвлениями. Осмотрела душевую в мраморном глянце светлого тона, в которой Дарий аж затрепетал при виде уточек для ванны; полшага сделала в родительский зал, достойный сплошных комплиментов к продолжению рода; о клозете громкое мнение поступило от Симеона, и здесь он собирался жить «не постоянством, но в удовольствие». На противоположном берегу просторного бирюзового коридора распростёрлись во владычестве Ребячьи Уголки – среднее и малое помещения личных дворцовых покоев, бывшая мечта невольно взрослых сыновей Логвина-оставшегося. Июльская солнечность пронизывала тёплое строение атмосферного крова. Виолетта ещё у истока пала взором бледно-салатовых глаз на дощатое устье – Толик с Ингой не пожалели искусственного дерева на обработку стен, пола и потолка фабрики вкуса. Куда, не сворачивая, направилась Альберта и замерла под рябинным столом в ожидании затейного ребёнка. Девушка Лойе, высокая, спортивная фигурой и независимая, что ли, на мальчиковой стрижке с «рваной» чёлкой, внимательно подслушивала и длинную шею в объятиях кареглазого, словно, словно бы от другого мужчины, малютки к вентиляционному дуплу не вытягивала.
— Выносится зажигательная правдивая частная жизнь, — формировался её вывод, — вы мне её позволяете. Супруга Вероника занимается выпечкой сию секунду, оui.
— Уже идёт прекрасный аромат блинчиков! – Симеон облизнулся, спохватился и прикрыл шустрый веснушчатый рот ладошкой, откуда глухо донеслось: — И густого леса вокруг. Малыши-карандаши и мама-листик приглашают вас на чай.
****
Семья ложилась спать сегодня поздно, Логвины угощали их сладостной музыкой солнечных дисков до вечера. Симеон раздулся от блинов, а Дарий перемазался вареньем, и оба сияли. Картина на подсолнечном масле возымеет блестящий успех. Ратмир не пожалел о возвращении на выходные в милый дом. Он настолько увлёкся подработками то там, то сям, что усталость запирала его тело у многочисленных друзей на дни и ночи. Глеб вот ушёл от любви.
— У Глебовой пассии тоже ванильная фамилия, мадам Виолетта, — краснощёкий Ратмир смеялся, умолкал с явной неохотой, уплетал домашнее благотворное влияние впрок. – Олле. А зовут сеньориту Тавра. И у вас, кстати, тоже такие… такие имена… Как будто я ухожу корнями в прошлое.
Ника, на коленях чьих Дарий устроился сам и порадовал тяжестью веса, сыну сочла нужным погрозить, но Симеон, напротив, согласился:
— Далёкое прошлое. Человеческая цивилизация насчитывает тысячи лет.
— Ты такой древень, сосед? – закинул удочку Ратмир, ведь золотая рыбка желает быть пойманной. – А смотришься малыш-малышом.
Курчавый малец склонил льноволосую голову в лёгком извинительном жесте вчерашнего века, но в мгновение ока озорливо юркнул под стол и уже, подняв и разведя руки, поворачивался из стороны в сторону в арочном дверном проёме кухни.
— А я и есть малыш! Я под мостом, смотри! Он – крошечное небо.
~
— Мама фиалка, — тихо позвал «озорник» из салона машины, дизайн детской кроватки виртуозно спланировал гонщик, — я не выглядел золотым ключиком с длинным носом?
Виолетта послала ему воздушный поцелуй, молочную улыбку и «спокойной, сокровище, ночи». Впервые за долгое время прогорклых часов кислых суток размером с экватор. Надо же так утомиться, слоняясь по свету квартирных углов, необходимость превеликая назрела в свинцовости ног, гневной слабости рук… О, спаси, полнолуние торта калорий, даст розовый крем, на шестьсот! Какая бы глупая страсть ни сжирала телесную мощь, она чувствует материнскую трезвость. Мама фиалка расцвела перед Дарием на коленях: чертёнок, уснул на полу за игрой в пирамидку. Чернявый клубок. «Мрак! Мрак!» — шутила медсестра в родильном зале, пока призрак тётушки Апгар взирал на младенца. Дарий неприхотлив; любит забираться куда-нибудь повыше и где-нибудь тихонечко жить самостоятельным методом.
— Ш-ш-ш, — овеяла Виолетта бархатистой буковкой брюнета за рулём автомобиля, во сне он получил права и перенёсся на руках на более приемлемую жёсткость простыни с матрасом, — ш-ш-ш, сокровище и ты.
Лойе не мыслила полностью закрывать окна в комнатах, ночной городской воздух кусался за это тиканьем часов, жужжанием холодильника, неестественностью Альберты без надобности в лотке и прочей бытовой мелочью, плодил всякую моль. Погодные условия позволяют упиваться уличным бэк-вокалом. Подростковый возраст однажды преподнёс Виолетте неделю буйной сельской местности с кошмарной хищной тишью из окна. Девчонка ёрзала в постели, клоп, клоп, клоп. Звезде её отчаянно хотелось сцены за спиной, а не только перед носом во вздорных веснушках, перед достопочтенной публикой, пред жемчугом в рядах и вспышках ожерелья! Отсутствие тени пугает, оui.
На кухне свет пленительно горяч. И сладость тянет лирику из глотки. Виолетта сжала губы пальцами, они обязаны притушить дыхание – дверцу морозильной камеры держала падаль. Зверь, с которого содрали шкуру. Бес стоял на задних лапах, бесхвостый, капельки жидкости цвета венозной крови проступали по тушке при скудных движениях. Он пришёл сюда с одной целью и тратиться на что-либо ещё не видел смысла. Конечности с остатками тёмных волосков раздваивались, обращались в двузубые вилы. Мертвечина. Полметра уродца паршивых глубин. Зверь достал из морозилки женскую кисть с двумя золотыми кольцами, понюхал и сунул обратно. Морда потянулась кверху, заострилась. Ему необходимо стать выше. Задние лапы вонзаются прочно в две головы с самой нижней полки, они почти одинаковые. Такие носят живые мальчики-подростки. Виолетта сорвалась к зверю, но тот, почернев и вспыхнув прорезями глаз, захлопнул дверь, пропал. Вместе с тем, чем приходил лакомиться.
*****
Утром Лойе оставила детей Нике и отправилась к подруге за советом. Тошнота не прекращалась, и отвага вовсе не била ключом. Хмурые пассажиры общественного транспорта играли роль спасательного средства безупречно, круг и должен быть замкнут, а корабль – тонуть. «Тьфу, пиратская орава! Сгинь! Едва ступив на борт», — Виолетте думалось отвратно, дутые лица заглядывали в неё, предлагали сесть и более не плавать в предобморочном состоянии.
Леда тоже обитала на шестом этаже, но девятиэтажного логова пороков, зароков, достоинств, простоев, достатка и власти над всей городской суетой плоской крышки.
— Не все проблемы решаются посещением туалета, Эленчик, — Лойе, заняв место под солнцем и в кресле-качалке, воспользовалась плоскостью, как стародавний друг, кому простят и соль, и голь, и слёзы, и пошлый юморок. – Можно мне не складывать хохмы друг на друга, приобретая выпуклость большого ума? Можно лучше мне ещё раз попытаться излить содержимое ночи в твой унитаз? Блевать хочу.
— Иди, Виола, — отозвалась из-под одеяла советчица, — когда я буду готова, открою и второй глаз. Ты меня поняла?
~
Про Лену Шацкую Виола Средникова сказала бы так: девяносто девять процентов. Что сильнее ста. Потому как себя добавляла в механизм шлифования совершенно отдельной системы. И та. И другая. Когда-нибудь девочки развернут носы и разойдутся на разные улочки стучать каблуками по плитке тревог за последний процент. А вдруг его сделали гены ведущим? Убрав основное затмением солнца. Отсутствие тени пугает.
Школа.
Студенчество.
Свадьба и смена фамилии.
Быт.
Обязательства.
Детский вопрос.
Шацкий не понимал, зачем Виолетта сцепилась с урождённой фамилией, растолкала пращура в устах воспоминаний и обрядилась в «первобытную» Лойе. Избранник потешался, правда, соблазнительно и укрепляя; манерный муж и господин брака дал супруге негласное второе имя – Леда. «О, девушки. Вы, кажется, равны. Как «д» двум «т». Как строго между нами», — привёл он аргумент в пользу новой женщины.
~~
Поздним вечером того же дня Лена стояла перед источником в шортах и майке. Её квартира была однокомнатной, но исключительно необъятной после расставания по ряду причин. Пусть оно, расставание, значится в единственном числе и кое-где откликается на разлуку. Виолетта избавилась от холодильного агрегата, за сохранность теперь отвечает чистое лицо. Прежнее хранилище чуткая подруга рекомендовала доставить ей.
Светло-серый глянцевый двухкамерный гигант жужжал под мощной лампой хрупкой наружностью люстры. Девушка Лена подключила увальня к электрической сети, разместив по центру безбрежного лилейного зала. Пол вокруг сего контейнера она накрыла архипелагом из мягких ворсистых подушек. Холодок уже должен просочиться вглубь. Безусловно временная владелица в спокойствии открыла дверь пустой и печально известной области, вынула полки. Организм велит занять их нишу. Неопределённое количество раз худенькая, среднего роста жилица наполнила грудь воздухом, ни о чём не вздыхая, и села в морозильную камеру.
За гранью темницы тёплые воздушные массы свободно поднимались вверх. Покорные физике, ведомые законом, кой опирается на эталонное – бренное тело. Ногтем Лена изобразила дух вертикальными волнистыми линиями на стенке с тощим налётом изморози. Сколько человек способен ему сопротивляться, маленький, слабенький, перспективный? Снаружи изъявили волю, и серый входной прямоугольник не поддался. Морозно пока что без зубовного скрежета; бедный волосяной покров топорщился на коже. Дверь, возможно, привлекала замком, которого нет. Привлекательность не сводила с ума и не дёргала вилообразной составляющей остервенело – Виола описала верно мелькнувший фрагмент бесовской породы.
Лена сосредоточилась, сжалась в ком для снятия дрожи, и, сосчитав до десяти, вылезла. Она встала на ноги. Без лишних движений над ним возвышалась, двупалым объедком. Зверь просунул остромордую голову в морозильную щель, как в капкан.
И точно – попался. Захлопнулась плоская крышка. С безжалостной резкостью свирепой нужды ловчая рванула его за скользкую шею и обезглавила. Паршивой солоноватой жидкости цвета венозной крови хватило женскому нутру за горлом разверстым; хватило, чтобы забрызгать ею, подобно праздничному шампанскому из толстобрюхой бутылки, слоёное да канувшее вот значит куда семейство. Девушка с багровым липким ртом и жгучими невинными глазами осматривала множество кусков. Они хорошо… С них тянет свежестью воспоминаний.
— Вы мне скажете, зачем это? – спросила бывшая любовь грязного помыслом Шацкого. Тот непорочно пах, а после чуждых взглядов не отмылся. Новая женщина-самка сейчас плещется в ванной, где он почти так же разложен по полочкам, ароматный мыльный пузырёк. Пух!
Уродцы покачали головками и подскочили в момент удара холодильника о смягчительный элемент декора – хозяйка квартиры вытолкнула злое из себя. Наконец-то падали разрешено наесться вволю.
Лена опустилась на чёрный велюровый поворотный стул с манящей спинкой затылком к причмокиванию и попискиванию. Руки устроились на подлокотниках, ножки – друг на друге, покачивание из стороны в сторону расслабляло. «Пошёл к чёрту!» — прошипела миловидная «мифическая» Леда перепачканному в жёлчи ликвидатору следов, бес подкрался с подношением кушанья для неё. Когда мальчик достигнет семнадцатилетия, его вернут законной матери – Елене – естественным ходом вещей и событий. Ранние годы ранимы. Симеону под воздействием братских сердец будет крепче, целее на месте её незатейливой слабости.