Подруги

— Тянись! Теперь тужься! Тужься! Ещё! Давай-давай, милая, знаю, что больно! Такова уж наша женская доля, все через это проходили. Вот… головка показалась! Ещё немного! Выходит! Весь выходит! Ещё немножко, тужься!

Молодая мама — женщина лет двадцати пяти — едва могла сдержать крик боли, то и дело комом подкатывающий к пересохшему горлу, и отчаянно, подобно накатывающей на берег морской волне, стремящейся раз за разом вырваться на свободу. Ей помогали принимать роды две женщины. Одна была акушеркой, сейчас встревоженно суетившейся рядом с роженицей — и на вид впервые встретивший её человек дал бы ей лет сорок, едва бросив свой мимолётный взгляд на осунувшееся от постоянного недосыпания лицо и впалые карие глаза, хотя ей едва минул третий десяток. А вторая… отливающие золотистым цветом солнца и будто слегка прозрачные волосы второй женщины точно развевались в эти мгновения на невидимом обычным людям ветру, повинуясь воле протекающих через неё энергий, а небесно-голубые глаза излучали терпение и доброту. Белоснежное платье, напоминающее сказочно-пышный свадебный наряд, лишь дополняло и подчёркивало её красоту. Руки этой второй женщины, столь напоминающей своим обликом юную царственную невесту, были в эти мгновения устремлены к роженице — и ярко вспыхивающие искорки света то и дело слетали с них, и плавно, точно падающие с неба зимние снежинки, садились на её животик, из которого вот уже совсем скоро должен был полностью показаться новорождённый младенец. Ни роженица, ни акушерка не видели в эти минуты этой таинственной незнакомки, ибо глаза человеческие слишком незрячи, чтобы замечать то, что подвластно только лишь духу. Но это нисколько не смущало невидимую гостью — ведь природа её миссии была настолько благородна, что жизнь ради её исполнения уже была наивысшей наградой. Свет, лившийся сейчас с её рук по невидимым тонким нитям к матери и ребёнку, ткал незримую обычному смертному существу пурпурную сферу, которая будто щит закрывала собой мать и дитя. На лице голубоглазой блондинки играла улыбка, а щёки за время работы уже успели покрыться румянцем.

Жизнь вступала в свои права. Младенец вот-вот готов был родиться.

* * *

Женщина в чёрном балахоне и платье, напоминающем собой траурный наряд недавно простившейся с мужем вдовы, аккуратно перешагнула через порог, едва не зацепившись за ручку двери своей закреплённой за поясом косой. Шикнув на бросившуюся под ноги кошку, которая уже вот-вот собиралась замяукать и нарушить тем самым столь любимую этой женщиной тишину, гостья огляделась по сторонам и неторопливо достала из кармана своего чёрного, будто сама ночь, наряда внушительной толщины книгу.

Эта, как в жизни обычно и водится, совершенно нежданная обитателями сего заведения гостья нисколько не боялась быть обнаруженной. Собственно говоря, обнаружить её присутствие могли как раз разве что кошки и иные подобные им живые существа, ещё не утратившие связь с тем, что многие смертные люди называли до момента своего возвращения в него «иным миром». Ещё раз перечитав одну из страниц обёрнутой в чёрно-коричневую кожу книги, эта зеленоглазая брюнетка медленно кивнула, будто удостоверившись в правильности выбора времени и места, взглянула на висящие на её руке костяные часы и не спеша зашагала вглубь по коридору.

Живущие в этом доме престарелых — знай они заранее, что за гостья наведалась сегодня в их дом, — помчались бы как угорелые прочь из этого ставшего траурным места, попутно осеняя себя всевозможными крестными знамениями в странной надежде на то, что они, эти самые знамения, могут изменить ими же самими сложенные за много лет своей жизни судьбы. Гостья в чёрном знала об этом — и сей факт уже долгое время не вызывал в ней ничего иного, кроме грустной усмешки. За бесчисленные эоны несения своей суверенной службы она уже успела привыкнуть к подобному отношению со стороны людей — и оно перестало тревожить нашу гостью. В конце концов, для неё это была самая обычная — и единственная возможная — работа, и гостья старалась исполнять её как можно более щепетильно и тщательно.

Может быть, именно в связи с этим её отношением к своим прямым должностным обязанностям она сейчас решила лично проститься с каждым из пожилых пенсионеров, мирно спящих в эту полночь в своих запертых от посторонних глаз комнатах. Она тихо поднялась по холодной каменной лестнице на второй этаж в спальные покои, стараясь не наделать лишнего шума своими коваными чёрными блестящими сапожками или не задеть очередной предмет местной бытовой утвари, покачивающейся за спиной и отливающей матовым светом косой, и начала обход комнат. Она тихонько обнимала спящих людей, стараясь запечатлеть в своей памяти их лица и услышать биение их ещё пока живых сердец.

Двоих из нескольких десятков — очень достойно проживших свои земные жизни — она обняла так крепко и так долго держала в своих объятиях, что эти их бьющиеся сердца остановились ещё во сне, увлекая за собой души своих носителей в странствия по лабиринтам иных миров. Этим двоим, можно сказать, повезло — они ушли раньше тех, кому через несколько десятков минут жизнь на краткое время покажется адом. Это были самые достойные люди из числа всех обитающих здесь — и потому, согласно отданному для чёрной гостьи на сегодняшний день распоряжению, их уход должен был быть максимально безболезненным.

Поцеловав этих двух, гостья взяла в руки вечно носимую с собой толстую книгу и ловко открыла её на последней странице, которая в это самое мгновение материализовалась и сама собой добавилась в книгу будто бы из ниоткуда. На этой новой странице уже были записаны золотыми буквами два имени её недавних возлюбленных — в отличие от множества серых и почти чёрных по цвету имён, мелко испещрявших несколько предыдущих страниц этой хроники.

Удовлетворённо покачивая головой, гостья в покрывающем её голову чёрном балахоне продолжала свой ночной обход до тех пор, пока на носимых ею костяных часах не высветилось время «полночь». Тогда, словно спохватившись, она сняла со своей спины вечно носимое с собой оружие, подошла к электрическому распределительному щитку и, что есть силы, пару раз чиркнула по нему лезвием косы. Внутри щитка что-то вспыхнуло, заискрилось, искры побежали по проводам, возникшее пламя перекинулось на обои стен, затем на предметы утвари, жадно насыщаясь кислородом. Спустя несколько минут заполыхал весь этаж.

Смерть вступала в свои права. И никто не мог избежать её крепких объятий.

* * *

— По данному мне праву, да будет тебе дарована жизнь! — нежно шепнула голубоглазая женщина в белом, целуя новорождённого младенца в лоб.

— По данному мне праву тебе суждено уйти со мной через несколько земных минут, — холодно-отчуждённым голосом произнесла нежданно откуда возникшая зеленоглазая гостья в чёрном, встав рядом с младенцем и опершись двумя руками на косу — будто страж, верно берегущий вверенное ему сокровище.

Взгляды двух женщин пересеклись.

— Вот это встреча! Что за нелёгкая тебя принесла? — удивлённо глядя на чёрную гостью, произнесла гостья в белом. — В моей книге записано, что этот милый ребёнок должен родиться ровно через две минуты и тридцать три секунды.

— А в моей указано, что он должен умереть через четыре минуты и сорок шесть секунд. Так что ты уж меня извини, но… боюсь, что тебе вместе с его родителями придётся созерцать, как он медленно умирает от кровоизлияния в мозг, возникшего вследствие тяжёлых родов и родовой травмы матери.

— Вот странно… — печально посмотрела на малыша белая гостья. — В чём же тут смысл? Ты можешь повременить минутку, я попробую уточнить этот вопрос?

— Повременить не получится — у меня инструкции, сама знаешь. Допускается только в исключительных случаях — а это, к сожалению, не тот случай.

Белокрылая женщина в свадебном наряде закрыла глаза и подняла голову вверх, как будто вслушиваясь в неведомую потаённую музыку, наполнявшую с начала творения всё мироздание и доступную лишь посвящённым.

— Да, всё действительно так, — сказала она спустя секунд двадцать. — Такой быстрой смертью душа этого ребёнка должна искупить существенную часть совершенных в прошлой жизни ошибок, а для родителей это горе станет по плану связующим узловым моментом, который поможет преодолеть прошлые взаимные обиды, чтобы впоследствии стать крепкой и дружной семьёй, в которой душа этого ребёнка сможет родиться вновь — и на этот раз уже жить счастливо.

— Ну вот, — удовлетворённо кивнула гостья в тёмном одеянии. — Как видишь, никаких ошибок нет и не предвидится. Неисповедимы пути, сама знаешь.

— Ну да… — улыбнулась белокрылая женщина. — Столько милых, невинных малышей мне доверили сопровождать в этот мир.

— А мне сопровождать столько грешников прочь из него, — хмыкнула её коллега. — Ну что, ты готова к очередному испытанию смертью? Встань рядом с родителями, обними, чтобы они твоё присутствие хоть душой почувствовали, им правда же будет сейчас нелегко.

— Какая ты у меня сострадательная в последнее время стала, подруга, я прямо диву даюсь! — то ли в шутку, а то ли всерьёз заметила Жизнь.

— Это всё годы… — философски ответила Смерть. — Что они с нами, женщинами, делают!

* * *

Две женщины — в белом и чёрном одеянии — сидели на скамейке у городского пруда и смотрели на проплывающих по нему лебедей.

— А помнишь того юношу — физика, который ещё всё про третий закон кармы Ньютона шутил, и про смысл жизни, вселенной и всего такого, — и у него он неизменно равным сорока двум получался? Вот за что ты его забрала тогда, в таком юном возрасте? Ему бы ещё жить и жить.

— Не за что, подруга, а почему. Он бы из страны через несколько лет прочь уехал, в военный концерн вошёл, на спецслужбы зарубежные работать начал — и такое бы оружие помог создать, что ты, моя коллега, вздрогнула бы. Вот и пришла мне разнарядка забрать его раньше времени, чтобы и ему помочь, и миру этому.

— Ну… допустим, — не унималась с расспросами Жизнь. — А вот девчушку ту, Полинку, которую два амбала изнасиловали, — почему ты позволила им её потом убить? Ведь рядом же с ними тремя стояла и молчала. Я до сих пор забыть не могу, с каким трудом я помогла ей появиться на свет вне пределов роддома, когда залетевшая по пьяни мать её рожать стала.

— А вот как раз потому, что семья у неё такая была, в которой ей бы дольше десяти лет не прожить было. Самоубийством бы всё закончилось, понимаешь? А это такой грех, что коль на душу возьмёшь — век отмываться будешь. А теперь она через страдания прошла, мученицей стала, ей в новом мире проще будет намного — это же не Земля, другая цивилизация для неё теперь предназначена. А с этими уродами двумя я, кстати говоря, хорошую шутку тоже сыграла — одному через год водки палёной подсунула такой, что печень не выдержала, а второй в люк канализационный упал, который совершенно неслучайно в тот день открытым оказался. Мне потом по секрету сказали, что для этих двоих новых рождений больше не предусмотрено, так что их роды тебе больше принимать не придётся, не переживай.

— Ну, знаешь… — не унималась любопытствовать Жизнь, — а вот войны ты зачем устраиваешь? Жатвы тебе хочется, страданий людских испить?

— Так это же не я, — улыбнулась Смерть. — Это люди сами. А мне что остаётся? Мне знаешь, какие длиннейшие списки в каждый из таких дней присылают? Я их прочитывать то едва успеваю, а тут уже идти и исполнять надо! — засмеялась она. — Я уж каких только смертей не повидала — и умных, и глупых, и отважных, и неважных, и самопожертвований даже… правда, их всё меньше в последнее время становится. Мельчают люди, и жизни их мельчают, и смерти их становятся малы, — философски заметила Смерть и подняла вверх косу, точно в назидание.

— Да, — грустно согласилась с ней её коллега. — Люди, к моему сожалению, смертны. А как ты думаешь, подруга, есть ли что-нибудь такое, что ты не сможешь забрать из этого мира?

— Идеи, наверное, — ответила Смерть после минутных раздумий.

— И мечты, — добавила Жизнь. — Те, что больше отдельно взятого человека.

— Да, — согласилась с ней Смерть. — Те, что большие.

26.07.2017