Не оглядывайся (Глава 3)

Ваня закашлялся во сне. Маленькое тельце билось в конвульсиях, личико исказилось. Глаза — синие блюдца страха. Он ещё слишком мал, чтобы понять, что с ним происходит.

Мара обеспокоенно ловила каждое его движение, слушала натужные вдохи, хрипы. Этот приступ был сильнее других. Она склонилась над ним, зашептала:

— Заря‑зорюшка, освети Ванечку, избави от кашля, который его мучает, терзает. — Веточкой сухой мать‑и‑мачехи она описала круг над его лицом. — Пусть будет Ванечка здоров да свеж, как свежа заря ясная, с рассветом просыпается, росою умывается, от хворей избавляется. Слово моё крепко. Услышь. — Смочила руку в отваре ромашки, промокнула губы мальчика.

Кашель отступил. Мара вглядывалась в красное лицо, пыталась уловить признаки нового приступа. Ваня успокаивался: глаза, уставшие, подернулись сонной дымкой, дыхание становилось ровнее, хрипы стихали. Он засыпал.

Мара подняла взгляд от свёртка и порывисто выдохнула. Страх отступил. Она вытерла пот со лба, вдохнула запах трав — горьковатый, успокаивающий. Только тогда заметила его в углу.

Рыжий стоял, скрытый темнотой. Руки скрещены, губы поджаты. Как долго он молча наблюдал?

— Зачем тебе уезжать? — голос спокойный, но Мара чувствовала: он едва сдерживает себя. — Всё уже закончилось. Люди нашли себе виновного, за тобой не придут. Ты здесь в безопасности.

«…со мной», — несказанные слова спронеслись в её голове.

— Что там, в этом твоём городе? — Рыжий плюхнулся на лавку, по‑хозяйски перекинув ногу. Словно говорил: «Я здесь, и я не уйду, пока ты не ответишь». — Знахарки и тут есть, вылечат как‑нибудь.

Ваню он никогда не любил. Считал обузой. И если раньше просто ждал, пока она наиграется с новой «вещью», то теперь перешёл в наступление.

— Здесь — знахарки и травы, там — лекари, — Мара сверкнула на него глазами. Бешенство овладевало ею. Она услышала, как Ваня завозился в люльке — наверное, проснулся от громкого голоса. Мара выдохнула, добавила тише: — Там лекари с железными инструментами, они видят хворь внутри тела.

Рыжий усмехнулся:

— Если и Чёрный не помог, они тем пуще.

Мара выдохнула резко, как от удара. Хотела ответить, но за окном раздалось цоканье копыт. Кузнец.

Она заметалась по избе, хватая вещи. Накинула тулуп, повязала платок, протянула мешки и кульки Рыжему:

— Помоги погрузить.

Он не сдвинулся с места.

Ярость сдавила горло, но она сдержала порыв. Ладони вспотели, мешая ухватить мешок. Мара сгребла кульки в охапку и выскочила во двор. Кузнец, ждавший её у лошадей, помог закинуть всё в повозку.

Дорогу размыло талым снегом. Мара поскользнулась, но повозка не дала ей упасть. Она вернулась в избу.

Рыжий стоял над свёртком, пристально глядя на ребёнка. Перевёл взгляд на неё — холодная, острая боль. Неужели это был тот же Рыжий, что держал ее у костра? Сейчас он напоминал не спасителя, а ревнивого ребенка.

Мара прошмыгнула вперёд, бережно подняла мальчика. Проверила в сотый раз — дышит ли?

Уходя, не удостоила Рыжего и взглядом.

Его слова бросились вслед, вонзились в спину острыми ножами обиды:

— Чем он лучше меня?

Мара остановилась на миг. В горле встал ком. «Он не лучше. Он — живой», — подумала она, но не сказала. Только сильнее сжала свёрток.

И молча вышла из избы.