Прощание (Глава 6)

Первые дни Мара почти не покидала погоста. Застывший взгляд не видел ничего вокруг — лишь холмик земли, свежий, ещё не осевший, как незаживающая рана. Под ним лежал Ваня.

Она не могла поверить.

Не могла принять.

Не могла отпустить.

У изголовья холма лежали полевые цветы — бледно‑жёлтые купальницы. Мара не помнила, как рвала их, как шла сюда. Руки были в земле, платье промокло, но она не замечала ни холода, ни времени. Капли дождя скатывались с пальцев, не оставляя следов. Земля пахла сыростью и разлагающейся листвой, а под пальцами ощущались комья глины — холодные, неподатливые, как будто сама могила сопротивлялась её прикосновениям.

Ветер принёс запах свежескошенной травы — такой же, как в тот день, когда Ваня впервые сам собрал букет для неё. Она сжала в кулаке одинокий стебелёк, пробившийся сквозь глину, и впервые за часы неподвижности моргнула.

— Ваня… — голос звучал хрипло, будто чужой.

Тишина. Лишь шелест листвы да далёкий крик вороны. Где‑то вдали лаяли собаки, но звук доносился словно сквозь толщу воды.

Она вспомнила, как он, сосредоточенно хмурясь, стругал палочку ножом: „Это будет ловушка для синиц! Они хитрые, но я их перехитрю!“ Его пальцы дрожали от нетерпения, а не от слабости.

Внутри всё выгорело.

Она опустилась на колени, провела пальцами по сырой земле. Где‑то там, в темноте, лежал мальчик с улыбкой, похожей на солнечный блик. Мальчик, который верил, что она — его мама. Мальчик, которого она не смогла спасти.

Тогда, в ту ночь, Мара кричала в пустоту: «Возьми всё, что у меня есть, только оставь его!» И Чернобог пришёл.

— Ты просила жизнь, — прошептал он, и голос его был как скрежет камня. — Я дал её. Исцеление не в моей власти… или не в твоей цене.

Ваня прожил годы, но болезнь точила его изнутри, как червь древесину. Теперь он лежал здесь.

Мара прижала ладони к земле, словно пытаясь через холод почувствовать тепло его рук. Он любил держать её за пальцы, когда засыпал. Говорил: «Ты пахнешь как зима».

Перед глазами вспыхнул образ: Ваня, запыхавшись, примчался с поляны с горстью земляники: «Мама, смотри, красная, как твои бусы!» Его ладони были в зелёных пятнах от травы, а в глазах — восторг. Тогда болезнь отступила на неделю, и Мара почти поверила, что всё будет хорошо.

— Я должна была… — она запнулась, голос дрогнул. — Другой путь… Где он? Я искала, искала…

Ветер взметнул волосы, принёс запах озона и мокрой коры. Где‑то за лесом громыхнуло. Природа готовилась к грозе, а она всё сидела, не в силах встать.

Тот день, когда она принесла его в город, люди косились на странную пару: женщина с пустым взглядом, несущая живой свёрток. Но старик‑кузнец, потерявший когда‑то собственного сына, молча кивнул и указал на свободный угол в своём доме. Он узнал себя в её глазах — то же отчаяние за ребёнка.

Мара нашла для Вани место, кормила, лечила травами, рассказывала сказки. Он рос, смеялся, мечтал стать охотником. А она… она просто была рядом. Ждала, когда болезнь вернётся.

И она вернулась.

Сейчас, у могилы, Мара вспомнила его последний взгляд — спокойный, будто он всё понял. «Ты старалась, мама», — прошептал он. А потом его рука упала с её ладони.

— Почему не я? — голос сорвался. — Не должна была… Не должна…

Ответа не было. Только дождь начал капать на землю, смешиваясь с её слезами. Лепестки купальниц, ещё утром яркие, теперь потемнели от дождя. Один за другим они отрывались от стеблей, словно слёзы, падающие в грязь.

Небо затянуло серой пеленой, и первые тяжёлые капли забарабанили по листве. К ней подошёл пономарь — седобородый старик в поношенной рясе. В руках он держал узелок. Его шаги хлюпали по размокшей земле, а на морщинистом лице читалась тихая скорбь.

— Ты опять здесь, — тихо сказал он, опускаясь рядом на колени. — Я принёс тебе хлеба да квасу. Негоже голодом себя морить.

Мара не ответила. Она даже не повернула головы, лишь крепче сжала пальцами край платка.

Пономарь вздохнул, положил узелок рядом с цветами. Дождь усиливался, стекая по его рясе, но он не торопился уходить.

— Помню Ванюшу. Он любил с ребятами в прятки играть. Смех его далеко было слышно — резкий и светлый, как птичка пела.

Мара сжала кулаки. В горле встал ком. Перед глазами всплыла картина: Ваня, в старой рубашке, запыхавшийся, хохочет, прячась за густым кустом. «Ты не найдёшь меня, мама!» — кричит он, а она притворяется, что ищет.

— Он… он всегда находил самые укромные места, — продолжил старик, глядя вдаль. — Однажды спрятался за часовней, так мы его час искали. А он сидел, улыбался, ждал, когда заметят.

Слеза скатилась по щеке Мары. Когда‑то Ваня смеялся так громко, что птицы срывались с веток. Теперь же тишина была такой густой, что Мара боялась захлебнуться в ней.

— Говорил, что хочет стать охотником, — пробормотала она.

— Да. И птиц знал всех по голосам. Мне как‑то показал гнездо малиновки — я и не видел раньше такого. Маленькое, аккуратное, с голубыми яйцами. «Смотри, они как небо!» — говорил. И улыбался, как солнышко.

Пономарь помолчал, потом осторожно коснулся её плеча. Его рука была тёплой, почти обжигающей на фоне её ледяной кожи.

— Ты его любила. Это видно. Но он не хотел бы, чтобы ты тут погибала.

Мара наконец подняла глаза. В них была такая боль, что старик невольно отвёл взгляд.

— Я обещала защитить его, — прошептала она. — А не смогла.

— Никто не может всё, — мягко ответил пономарь. — В старину говорили: «Скорбь — это камень, который ты несёшь в сердце. Если бросить его — станет легче, но тогда и память уйдёт». Ты не обязана забывать, Мара. Но и не должна становиться тенью. Любовь твоя с ним осталась. И память. Это тоже важно.

Он поднялся, ещё раз посмотрел на холмик, перекрестил его.

— Помяну его за молитвой. А ты… поешь хоть немного. Жизнь — дар, даже когда кажется, что нет в ней смысла. У Него, — он указал пальцем на затянутое облаками небо, — для всех свой путь приготовлен. И даже когда ты тропы не видишь, знай, что ты всё равно по ней идёшь. А Он за тобой присматривает.

«Вот только совсем не тот бог на меня смотрит, дьячок», — подумала она, но не посмела сказать вслух.

Мара долго смотрела на узелок с едой. Дождь промочил платье, волосы слиплись от влаги. Она развязала узелок: внутри был ломоть ржаного хлеба. Запах еды ударил в нос, и вдруг она поняла, что не ела уже несколько дней.

Медленно, будто во сне, она отломила кусочек, положила в рот. Вкус был горьким, словно сама земля, но она заставила себя проглотить. Потом ещё кусочек. И ещё.

Пономарь ушёл, оставив её одну. Но его слова эхом звучали в голове: «Любовь твоя с ним осталась».

Она снова повернулась к холмику. Дождь смывал землю, обнажая края могилы. Ветер вырвал лепесток купальницы. Он кружился в воздухе, пока не упал в лужу, где его унесло потоком воды. Она прислушалась, надеясь уловить отголосок его смеха в шуме дождя, но слышала только собственное дыхание

Мара достала из‑за пазухи маленькую деревянную игрушку — коня, которого Ваня вырезал сам. Неровного, кособокого, но любимого.

Положив его у креста, она прошептала:

— Пусть там ты будешь не один.

Руки дрожали. Она хотела сказать больше, но слова застряли в горле. Вместо этого она наклонилась и коснулась губами холодной земли.

— Прощай.

Поднялась, не оглядываясь. Ноги едва держали, но она шла — прочь от погоста, прочь от прошлого. Ветер рвал её волосы, дождь смывал слёзы, но внутри оставалась пустота. Та самая, которую не заполнят ни молитвы, ни жертвы.

С каждым шагом могила становилась всё меньше. Наконец, деревья скрыли её от глаз. Но в сердце Мары навсегда остался маленький холмик.

Она шла, не зная куда. Ветер толкал её в спину, будто подгоняя вперёд, в пустоту, которая ждала её за поворотом.

Всё сбылось, в точности, как и предсказал ей Черный Бог.