Дневник снов (часть 7)

Предисловие, для «танкистов». Данные дневники (равно как предыдущие и последующие части), это не литературные произведения, а всего-лишь мои сны, распечатанные на клавиатуре. Сны выложены практически без цензуры и литературной обработки. Автор сих «творений» убогий шизофреник, изгой, затворник, сирота и глубоко несчастный человек. Так что «творения» соответствующие.

«Чёрный камень».
Чёрный камень шевелится в темноте…

«Странный сон».
В новогоднюю ночь снился странный и сильный сон… По сну можно написать роман – он стал бы великой книгой… Только пробудившись, сознание уже не могло вместить всего, что было «там»… и живые, жутковатые переплетения образов, таяли на свету… испарялись, как ночной туман… И я уже не мог ухватить дуновение потустороннего мира…

… Там было про разговор с Мёртвыми и Сильными… и как я сумел обвести их вокруг пальца; и про дом, меняющий стены… И про прохладу воспоминаний; и про толстого мошенника с псом породы «командор», которому бабушка заплатила денег, и стояла на своём… Было про парня, которого обманула любимая, а он провёл её над Пропастью и вытащил из утроб Чёрного Пруда… но потом оставил её, устав от предательств, и Мёртвые и Сильные её и-з-ъ-я-л-и… Было про обманутого всеми старика, который стрелял в н-и-х, но его опять обманули, вложив в пистолет другие патроны, и старику раздробило пальцы, а потом, его увели в тюрьму… Было про дом в безлюдном месте, покинутый и печальный, в котором поселились Игроки…

Много чего было в этом сне – невероятного, невыразимого, и всё связалось между собой Роком и Замыслом, но почти всё – так и осталось во сне…

Я запомнил, ярко, лишь под конец, когда я спросил Сильных и Мёртвых: буду ли я счастлив?? И отчаяние, великая злость сквозили в вопросе… В ответ Сильные и Мёртвые показали мне могилу раввина, познавшего тайны, которые на знал ещё никто – и тысячи людей разных народов приносили на его могилу разноцветные цветы, но лица людей были печальны… И все они думали о том, что мудрый раввин этот так и не узнал счастья – и этим мудрым раввином был я…

«Корни».
Смотрюсь в зеркало на плохие зубы. Отодвигаю губу – у клыков бутылочный кариес. Я — хвать клык пальцами – он отломился, как сахарный. А внутри полый; вместо кости там зловонная чёрная грязь, и каналы пульпы – зловонные грязные дыры…

… Во сне я вспоминаю, что по соннику зубы – это наш род.

«Всё понятно…» — думаю я. Я иду в стоматологию (во сне), и вырываю гнилые, зловонные, пустые зубы…

«Star i sad».
Поздней ночью я пришёл в квартиру деда. В прихожей, в старом выдвижном шкафу с инструментами, где можно найти всё, что угодно, в верхнем ящике я обнаружил много странных ржавых болтов… «Откуда они?» — спрашиваю деда… Он неохотно отвечает: «произошло страшное, внучек, сарайка в старом саду сгорела…»
Внутренним взором я вижу старый сад, который любил раньше… Но к которому в 20 году прилепилось ужасное зло… Я видел покинутый сад весной… открытую настежь калитку, ограбленную сарайку, и бурьян… А в апреле пошёл пал травы, и всё сгорело…

… Вот, в дальней комнате, в спальне, я нашёл топор, который в детстве был моим – литой, бородатый, необычной формы… Зачем-то в рукоять топора вкручено много саморезов, которые утяжеляли и ослабляли её… Я выкручиваю их… Мне грустно и пусто…
Я оставляю топор в спальне, и ухожу куда-то по подвесным мостам и пролётам между высоких зданий, и кругом меня – верху и внизу, по сторонам – лишь бездонное, сумрачное, дождливое небо…

«Ужас».
Ночью стояло что-то ужасное за дверью. Я схожу с ума, утром сбегаю, пытаюсь рассказать людям, полицейским – мне не верят, смеются…

«Сидр».
Приснился странный сон. Будто бы у меня появилась суперспособность, совершив дурной (или крамольный) поступок, отматывать время назад (но не далее суток), и возвращаться в момент, когда поступок ещё не совершён. Однако, исчезая в новом дубле «из реала», совершённый поступок как бы оставался в «бессознательном» участников. И всего мира в целом. И оттуда — вилял на реальность… Хотя в реальности «фактов» — поступка как бы не существовало…

Вот, однажды я зашёл в КБ купить что-то из быдлячьего пойла. Т.к пока в моей жизни мытарства, и неделями нет интернета, я сам себе разрешаю иногда выпивать, дабы анестезировать мозг.
И вот в КБ, у кассы маячил какой-то дерзкий и наглый мажор «лебертен-ловелас»: он пришёл туда как хозяин, и соблазнял молодую продавщицу. Мажор был похож на хачика (а может, и был хачиком) – такой сладкий восточный мудчина из влажных фантазий глупых женщин.
Продавщица похоже уже потекла, как мартовский снег…
Не было никакого насилия, но ситуация отчего-то виделась отвратительной… Мне даже захотелось проблеваться! Хотя в жизни я не склонен к зависти, к вмешательству в чужую жизнь, и «робингудству» боевого оленя. Но, видимо оттого, что на ночь я начитался маркиза Донасьена-Альфонса-Франсуа (где был ГГ – такой же мерзкий всепроникающий смазливый садист-сперматозоид, наглый и лживый, обманщик и пройдоха, и баловень судьбы). Так вот. Я взял бутылку игристого сидра, и отоварил мажора по голове. Бутылка оказалась крепче… Ну, или мажор не служил в войсках DVD… Продавщица – этакая большеглазая лань – оцепенела, а я ушёл…

Вот, подъехала маршрутка, и я уехал в ней на вокзал к Мосту. Там сел в поезд. В купе со мной опять был неприятный тип. Такой слащавый и липкий (типа интеллигент), но скользкий, жестокий, и педик. Он был очень умный и высокомерный. Он что-то мне стал говорить про детские травмы – он потешался надо мной…
А я вдруг вспомнил, что у меня есть суперспособность, и я могу вернуться в прошлое, и аннулировать из реальности совершенный поступок…

Вот, я снова оказался в КБ. Там у кассы стоял тот же дерзкий чернявый мажор, а я встал сзади него. Мажор был как-то весь зажат и подавлен, он быстро купил какой-то элитной бурды, а общаясь с продавщицей, боялся поднять на неё глаза… Он быстро, бочком вышел, споткнувшись на пороге…
Я купил бутылку игристого сидра…

«Повелители мух».
Снилось, как пустынным летним полднем я был в родительском доме, ел пирожки с клубникой… Я исповедовался матери, (но не той, которая была у меня в «реале», а той, которой у меня никогда не было…) – доброй, сильной и любящей… Я плакал, и говорил, насколько в моей жизни не хватает любви… А добрая мать из сна обнимала и утешала меня… Я плакал, что из-за жестокости мира озлобился, и, бывает, бью свою собаку, хотя люблю её сильнее всех на свете, но собака прощает меня, и любит, несмотря ни на что, и я плачу…
А потом под окнами крыли толью непонятное двухэтажное здание, а по 1 каналу показывали американский фильм (премьеру 2026) про чудовищный взрыв в Донбассе… А я видел шумерский зиккурат, и славянского мальчика лет шести, раздетого по пояс… мальчик был напуган. И им кормились мухи, синие и зелёные, жирные, мухи прогрызали его кожу, забирались внутрь, и откладывали личинки…

«Одноклассник».
Мы с одноклассником из первой школы стояли за углом здания. Напротив была аптека, возле которой ошивался бомж. Одноклассник зачем-то выстрелил в бомжа из игрушечного арбалета. Попал… Потом сменил дислокацию, снова выстрелил… Это увидели прохожие, и машут ему руками… Он засмеялся, и побежал, увлекая меня, в квартиру … овых. А там в зале с лепниной на потолке торчала красная лампочка. И она как включится, как заорёт – у-а-а-а-а-а!!! Как сирена. И шарит красным лазером, одноклассника ищет… Тот, снова увлекая меня – наутёк. А лазер за ним – и невероятно так: огибает стены, углы, и находит… И снова – у-а-а-а-а-а!!!

Вот, мы выбежали на улицу. Ночь, пустынно… Мокрый асфальт, горят фонари… Шли какое-то время. Я рассказал однокласснику про то, как убил крысу в подъезде… А он заплакал… Он сказал мне, что на даче у бабушки, задавил во сне котёнка. Котёнок был маленький, спал с ним, а одноклассник ворочался во сне, и его задавил… Я подумал тогда: а ведь правда! Одноклассника всю жизнь провожает смерть – это у него много планет в восьмом доме. Ещё у него было два друга – брата-акробата, которые ненавидели армян. Они говорили, что армяне – проклятый народ: клятвопреступники. Что их предки просили помощи русских царей, и русские цари согласились, и русские солдаты защищали их, умирая… Иначе всех армян вырезали бы турки и персы, и Армении бы не было – были мусульманские провинции Османии… А сейчас, мол, армяне ненавидят русских, но едут в Россию, беспределят, занимают лучшие места… высокомерны и наглы.
Я видел этих двух братов-акробатов. Оба улыбчивые, загорелые, чем-то похожие на попугая Кешу из мультфильма. По ним не скажешь… что первый – убил 21 армянина, а второй – 23. Правда и самих их убили в перестрелке – расстреляли машину…

Вот, мы идём по ночной улице, и стоит машина. Мы пытаемся обойти, но открывается дверь, перегораживая путь. Я струхнул. А из машины вылазит пенсионер в белом пиджаке: он извиняется. Он просит подсказать, как пройти на улицу N…

«Медвежонок».
Мне надо было рассказать что-то очень важное деду. Но дед молча прерывал разговор, и уходил по зову с ума сошедшей бабушки. Он возвращался вскоре злой, говорил досадливо: «чего тебе??» Я только начинал рассказ, как бабушка звала его снова.
«Да пошёл ты» — сплюнул я и ушёл…

… Я шёл через густые леса и горы: светило солнце. Вот, открылось красивое место, где тропа огибала перевал, а на юг расстилалась вогнутая равнина, поросшая рыжей травой и редкими сосенками. За равниной, в ольховом распадке, журчал ручей: дальше – синели горы…
Я скинул рюкзак и пошёл побродить. Был вечер.
Вдруг, вижу, как из леса выходит медведь – огромный, кг на 700, буро-соломенного цвета, с крутым горбом на спине! Медведь рычит и идёт к рюкзаку. Я понимаю, что не успею взять рюкзак, и быстрым шагом ухожу прочь к тропе. Я вижу издалека, как медведь начал терзать мой рюкзак, там еда, и – документы!!!
Тут смотрю – по тропе идут охотники. Они весёлые, шутят. Я говорю им: «Там медведь! Кг на 700! Он рвёт мой рюкзак, а нём документы. Не могли бы вы помочь отогнать медведя?? Не бесплатно, конечно» — протягиваю купюру 2 т.р. Охотники ухмыльнулись: «где медведь-то?»
Вот, мы пришли на равнину, а там и правда – рюкзак терзает медведь. Только не медведь, а медвежонок, жёлто-соломенный, забавный и неуклюжий, весом кг на 70. Охотники вскинули ружья. «Погодите!» – кричу я. — «Я точно видел громадного медведя, кг на 700!». «У страха глаза велики» — усмехаются охотники. – «Так отгонять-то?». «Подождите» — говорю я. – «Только если нападёт, и в воздух. Он кажется безобидным».
Я подхожу к медвежонку. Такой забавный! Толстенький, крепенький, с глуповатой доверчивой мордашкой. Он меня не боится. Я вижу, он распотрошил рюкзак, и ест мои булочки, которые я пёк сам. «Ну, ладно» — думаю я. Я отдаю ему все булочки, и с облегчением вижу, что документы на дне рюкзака, завёрнутые в плотный свёрток, целы. Я беру их, похлопав медвежонка по пузу – тот отшатнулся.
Охотники усмехнулись и ушли. Я ищу взглядом, думаю, может в тёмном лесу медведица, и сейчас придёт? Но никого нет. Медвежонок пропал куда-то…
Я иду по равнине. Внизу ручей, до горизонта – синие горы… Спускаются сумерки…

«Бегемотик».
Приснилась моя бабушка в молодости. Здесь, во сне, она почему-то работала в цирке, и у неё был ручной бегемотик…

«Идиот».
Отец решил разрушить подпорки в каменном здании с потолком из каменных плит. Мы с [матерью] толкали подпорки; было страшно. Раз-Два-три! Рухнули!..
Отец не боялся… Кругом – каменные скалы и соколиное небо…

«Калейдоскоп фигни».
Взбираюсь на высоченный гребень – внизу плывут киты и кашалоты, стаи касаток! Море до горизонта и белые барашки волн, а там дальше – нарвалы!
По склону взбираются гиены… Склон из вулканического туфа, крутой; они идут по серпантину, вот, уже близко ко мне… А я обязан убить себя – резать вены или…
… Я в ожидании поезда «Моурна»; он поедет через туннель, в средоточие подземных штраф-нот…
… Я видел железобетонный саркофаг вокруг сталинских пяти и девяти этажек; дом у дороги, и как драконы жгут убежище над рекой…

«Крыса».
На дальних выселках, где под ветром клонились чертополохи, я поставил крысоловку. Меня давно достали эти крысы – живут в доме, шуршат, под полом роют норы. Мне кажется, борясь с ними, имеешь дело с Р-А-З-У-М-О-М. Вот, например. Крысы не ловятся в крысоловку. Умудряются съесть приманку, не захлопнув ловушку, хотя она сверхчувствительна. А яд… На ночь насыпаю в миску обработанные ядом зёрна – так крысы счищают с зерен отравленную шелуху, съедают ядра, и просят ещё! Я уже разоряюсь на яде, но ни одна крыса не пострадала за сезон… Весной только одна умирала три дня, наевшись отравы, видимо не самая сообразительная, а потом месяц воняла под полом, и я не мог её найти…
Раньше я бы сказал, что яд и крысоловки – жестоко. Раньше я был гуманистом. В доме на родине делал гуманные мышеловки, а попавшихся хвостатых вредителей – уносил за километр от дома и выпускал в поле. Сейчас же как-то пох. Тем более люди считают меня сатаной, так остаётся подтверждать их мнения. Хотя в чём тут виноваты мыши, по правде? А ни в чём. Просто нечего лезть в мой дом; их никто не просил.

Так вот. С участка на дальних выселках, где кроты грызли корни хрена, я получил сигнал; крысоловка сработала! И в ней кто-то попался… Вот, я иду туда. Прихожу по сумеркам, ветер качает чертополохи… Я вижу в ловушке змейку с чёрно-красным узором: змейка мертва. Только корни хрена все погрызены, а чертополохи топорщатся в небо… Я ухожу…
А под утро в группе «Социофобов» ВК вижу объявление, как девушка (очень красивая девушка), жалуется, что у неё пропала любимая змейка и прикрепляет её фото. Фото той самой змейки с чёрно-красным узором! Девушка любила её как питомца и очень расстроена…
Я захожу в её профиль: девушке 30 лет, и она вся в «тёмной эстетике». Готика, вампиры, кресты, змеи, Слизерин, Бодлер, Лакримоза, латекс… Она очень красивая, но в её внешности что-то виктимно-вульгарное: то-ли губы бантиком; то ли округлая поппи, будто отлитая в обтягивающей юбке; то ли артистичная мрачность и жертвенность… Но девушка очень расстроена пропажей змейки, а в профиле половина постов – про психиатрию и самоубийства…
Я решил отправить девушке письмо с соболезнованиями, и сказал, куда прийти, чтобы я передал ей трупик змейки.

Вот, ветреным тревожным вечером мы встретились в девушкой на выселках, а чертополохи грозно качались под сумрачным матово-землистым небом… «Вот» – сказал я, передав трупик. – «Просите. Она попалась в ловушку для крыс…»
Девушка взяла мёртвую змейку и положила в сумочку. «Я высушу её для гербария» — сказала она. Собралась уходить… Потом развернулась, и добавила: «приходи в наш клуб социофобов!» — и дала ссылку на сайт. «Это мой блог» — улыбнулась она.
Она исчезла, а я долго брёл по сумеркам домой… я вспоминал отчего-то школу, юность и проделки, только отчего-то мне навязчиво думалось, что учился я в классе «К». Потом вспоминал институт и надежду на счастливую жизнь, которая почему-то жила в девятиэтажке напротив реки…

… Я пришёл в клуб социофобов по приглашению девушки. Она как-раз выступала: был какой-то конкурс. Я видел, что все уважают её, у ней куча друзей. Девушка рассказывала, как работала в «Конторке»; я видел её накрашенное лицо с зажатой мимикой в окошке; потом говорила про институт и целеустремлённость… Я понял (хоть и знал заранее), что я даже здесь – чужой. Что девушка эта не мой типаж, и нам точно не по пути. Что она по сути нормальная, хоть и с причудами; вполне счастливая, у неё куча друзей и все её любят… И вся её мрачная эстетика казалась мне пафосом для привлечения внимания, как её яркая помада, нарочитая виктимность и поппи, обтянутся узкой юбкой…

… Я возвращался назад. Но шёл я не домой, а вдоль жд, где за кустарником и лесополосой было СНТ. Стоял апрель. Тепло, подсохло, пахло землёй… Я искал то самое дерево, заветный дуб, с крепкой горизонтальной веткой на высоте 5 метров… Отчего-то знакомство с той девушкой усилило моё «мортидо», и я ещё раз убедился, в какой я бездне, и что нет на свете девушки, даже среди социофобов, такой же проблемной, одинокой, и несчастной, как я. Всех девушек любят; они будто какая-то высшая каста священных коров, а я – никому не нужный отброс…
Вдруг, проходя осиновую лесополосу – я вздрогнул. Навстречу мне шла соседка – из прошлого, из родины, которая меня ненавидит и желает мне смерти. У соседки крысиное лицо. Я прошёл. Она не поздоровалась, только посмотрела в глаза, и меня обдало такой мерзкой ненавистью, что я проснулся!

… Проснувшись, я понял, что заснул не выключив плиты возле кровати, которую зажёг вечером для тепла, и открытое пламя горело в паре сантиметров от одеяла… А в коридоре вдруг хлопнула крысоловка!
Опять никто не попался – вздохнул я…

«Падаю в небо».
Я падаю в небо. Просвечивающее, наэлектролизованное небо, за которым – тени…

«Амишка».
Это страна амишей под названием Амишка! Идём внутри трубы-тоннеля под горами – и горы вдалеке – везде горы, камень и скалы. Я могу видеть сквозь тоннель, но идти вслед за взглядом – нет. И то, что я увидел впереди – я офигел. Там возвышался в форме Пирамиды «Зверь-Банк 911-13-666», стоял на подходе апрель, а о-н-а сошла с ума…

«Незнакомка».
Приснилась высокая, некрасивая, зажатая девушка в голубом платье…

«Архангел».
На вокзале разговор про освобождение души. Там был вид из окна на море, праздновали испанские бандиты, белела католическая церквушка, а я был присыпан белым мелом – я очень гордился, что стал теперь прекрасен и могущественен, как архангел Михаил…

«Леssби».
Сады за просекой жд – заросшие улицы. Тут всё покинуто, но выхожу на поляну – а там, ах, красота! Словно Версаль или Семирамида – всё так ухожено, да только отдаёт гнетущим душком… Вот, я вижу двух голых влюблённых леssби: они обжимают голую мраморную статую Михаэля Драу…

«Река».
Сплавляюсь по реке на надувной лодке. Река в каньоне: скалы, перекаты, излучины… Небо распахнуто торжественно… свято… В нём одинокий сокол… Река несёт меня вдаль… Вот отмель, и мелкие камушки под прозрачной водой, широкий разлив… Над водой искрятся блики, под водой – солнечные зайчики на камушках… Впереди – крутой поворот, прижим: нависает скала. Повеяло холодом – тень… Под скалой омут, журчит маленький водоворот… Впереди вечер, и безлюдная долина: проплываю развалины древнего бревенчатого моста: звенящая тишина…
… Там, дальше – глинистый обрыв, в нём ласточкины гнёзда, в реку впадает приток, и через лес ведёт разбитая колея в покинутую деревню…

«Шторм».
Капитан ждёт шторм. Там за бухтой, куда впадает Река, нам дают ножи на прокат (сказали – на хранение), а я не понял, к чему это…
… Гнилая сбежала, испугавшись войны… Мы все боимся тоже, но мы – не сбегаем.
… Вот, настал шторм, а за ним – война…

«3.14здец фраеру».
Отца преследуют за предательство тайной организации. Мне рассказали это, пока я сидел в гараже. «Ну что тут поделать?» — говорю я, насаживая гарду на кинжал…

«Фигня».
Он хранил колготки на антресоли, заливал пластилин в мяч и свинец в гирю, а я шёл через гаражи и грязный просёлок в апреле…

«Плакат нелюбви».
Над холодным городом развевается плакат НЕЛЮБВИ; на нём – конура собаки из жести…

«Белка-камикадзе».
Мы с собакой в сосновом бору. Собака отдыхает в палатке; я прогуливаюсь по поляне. В кронах сосен прыгают белки… Вдруг, две белки, будто шальные, забегают в палатку к собаке! Собака перепугана, я – за белками. Открываю клапан – одна белка выскочила, а вторая попалась камикадзе – искусала собаку до крови! И кинулась на меня! Я даже растерялся, а белка изгрызла мои пальцы, но я свернул ей шею и оторвал голову. Я зол и запыхался, выбросил белку рядом с палаткой… Прибежала другая собака – рыжая, и с аппетитом съела убитую белку…

«Безупречный садизм».
В дверь звонит дед. Ему открывает бабушка. Дед заходит: меня он будто не замечает. Хоть у меня сегодня день рождения, и я опаздываю на поезд до Сосьвы. И дед (так было во сне) у него билеты, и он знал время отправления, и должен был передать билеты мне. Но он садится, заводит разговор с бабушкой как ни в чём не бывало… Я чувствую, что поезд сейчас отправляется: я опаздываю!!! Я даже не могу посмотреть время отправления и сам купить билет, потому что заглушен интернет! Я чувствую страшную горечь, боль, одиночество… Я говорю в сердцах: «да бывает ли в моей жизни хоть что-то хорошее??» Фраза звучит визгливо, грубо и комично, отталкивающе, как всегда у меня…
Дед улыбается с прищуром. «Ну как же» — говорит он – «У твоего братика родилась дочка, и сам ВВП поможет им устроить судьбу! Вот тебе – хорошее событие.»
Я осознаю, какой безупречный, жестокий, н-е-у-я-з-в-и-м-ы-й садизм в его ответе… Как всегда. Этот садизм невозможно крыть, не оставшись в дураках. Я разозлюсь – и проиграю! Я скажу честно, что мне нет радости от счастья брата, и я не люблю ВВП – и проиграю! И я – именно я – буду эгоистичной мразью! Я – буду виноват, и сам собой опозорен!

Но разве я виноват, что я абсолютно несчастен, а дед и брат получили всё счастье мира, о котором я и грезить разучился?? Нет, не виноват… По «законам жанра» я должен ненавидеть брата, завидовать чёрной завистью, строить козни… Как архитипичный злодей – мятежный дух – как Сет, Каин, Сатана – из мифов и сказок…
Но я — не ненавижу брата. Не желаю ему зла. Не завидую чёрной завистью – я вообще не особо умею завидовать… Мне просто очень печально от пропасти между нами, несправедливости, и я не могу с ним общаться на равных – мне лучше уползти тихо умирать в тёмный угол, не тревожа счастливых…
Разве это – даже это – не говорит о благородстве и даже величии моей души, которого во мне никто никогда не видел??
Но я не люблю брата. Не могу любить. Не может любить счастливых обречённое на гибель чудище! Вот уже 15 лет отмечающее ДР и НГ в одиночестве! Не может обреченный на гибель, любить баловня судьбы!
Разве только, если обреченный – мазохист, и сам приносит себя в жертву, в пищу счастливым… Но это не любовь, это — противоестественная мерзость… И мне такая мерзость хYеву тысячу раз омерзительна!!! Я не мазохист, не жертва! Я ярый дух, заключённый злой судьбой и Сатурном в шкуру жертвы! Но мне чужда и ненавистна эта «шкура»!!!

Моя истинная сущность – «Белый Волк» — Воин Света. Белый Волк – это как Чёрный – активная сила, хищник, «верхний», покровитель, деятель! Игрок, но не Игрушка… Только, в отличии от куда более распространённых Чёрных Волков – Белый – добрый. Но это добро с клыками и пылающим сердцем! А не «доброта» баранов – добродетельных жертв, как из романов де Сада, которых едят, а они — любят…
Я хотел и хочу «растворять, а не быть растворимым»! Хотел и хочу быть вершителем судеб и скульптором сердец! Но я скован цепями, которые крепче любого железа… Я – узник с перебитым хребтом и выбитыми клыками (надеюсь, только метафорично, хотя гадания пророчат и буквально). И раз я заключённый, сломленный в противоестественном унижении… раз мои РАНЫ И СТРАДАНИЕ стали едва не больше личности — сблизиться я могу только с таким же нечастным чудовищем, как я… И даже более несчастным – чтоб рядом с таким, я наконец почувствовал себя Воином и Заступником! (кем я и являюсь).
А баловням судьбы я не хочу путаться под ногами – между нами бездна. И помощь от них я не могу принять…
Вот так вот… Такая вот психология…

Я не знаю, что ответить деду на его безупречный садизм.
Я ухожу.
Я знаю: мой поезд давно ушёл. И билеты мне не купить… И молча, не сказав ничего, я покинул их, и никто не позвал обратно…

… Вот ночь, какой-то совсем другой город… Сосед привёз доски для гаража. Зажглись фонари – есть электричество… Я устало вздыхаю. В распятой душе глупое тепло…

«Бойцы».
Тропическая тюрьма, пальмы, суровые правила… У моря нежилась Глупая Креветка. Неблагодарный украл ручку, дразнится: «поймай, если сможешь!» — полез (закинул) на церковь; лезу за ним… Спустился.
Суровый инструктор обучает новобранцев навыкам боя. Вот, вижу двух молодых бойцов, они набивают тела друг друга, чтобы тела были крепкими. Бьют по голеням и предплечьям, пробивают «фанеру». Суровый инструктор говорит: бейте ещё и по яйцам». Молодые бойцы смеются, инструктор серьёзен.
«Настоящий воин» — говорил он – «Должен быть безчувственным к боли! Весь, целиком! Посмотрите выпуск передачи «Мир на изнанку» с Дмитрием Комаровым про Китай, где бойцы тренировочного центра близ Шаолиня набивают своё тело, что крушат камни! И яйца они тоже набивают. Стальными яйца от этого не станут, но станут нечувствительными – удар по ним – что удар по ягодицам. И если тренироваться не с дуру, силу удара увеличивать постепенно, будет и стояк, и дети».
«А глаза набивать не надо?» — с сарказмом спросил один из молодых бойцов.
«Набивать – нет». – Ответил суровый инструктор. — «В глаза друг другу надо время от времени распылять перцовый спрей, и действовать при этом, как ни в чем не бывало!»
Молодые бойцы озадачены…
Я понимаю, что суровый инструктор прав…

… А внизу наёмники Королевы, стол и пирожки. Шелестит то дерево, и я мускулист. Я читаю газету про взрыв старой башни-пилорамы, и как лезу по крыше с другой…

«Манфред».
Я стал (не знаю, как) хозяином дома-библиотеки. Хожу среди стеллажей, темно… Вот, открываю книги -фентези. Много фентези-книг. На иллюстрациях замок, принцесса и ведьма… Открываю другую – там вся книга исписана странными золотистыми глифами, а в отдельных местах поверх них пропечатано чёрным по-русски. Я понял, что это язык троллей: книга заклинаний. На обложке автор – Павел Манфред…

«Маньяк».
Снился сон про маньяка, к которому приводили животных, и у него был слуга, типа «Игор», хотя у слуги не было имени… А я – отказался от своего места из …. года…

«Утёс».
8-ми метровый утёс в море, с него смыла волна – плыву, спасаю…

«Кукушка».
Старик-бродяга (видно, что пьяница); юродивый; но жёсткий и характерник (возможно, бывший «авторитет», или лидер секты, а может даже – ФСБшник) подошёл ко мне, и вежливо спросил за жизнь. Он сказал, что Серёга купил бы мой гараж за нормальные деньги. «Ты всё равно съезжаешь» – сказал он. Я ответил, что вроде уже есть покупатель, но благодарю за совет, мб и воспользуюсь… Старик жутковато улыбнулся беззубым ртом, опрокинул стопарик, и ушёл вдоль теплотрассы… Я запомнил его глаза – глаза матёрого волка…

Я шёл домой: дома приехал племянник и Л.Ю.С. Я хотел собрать вещи и уйти навсегда, прошёл в спальню, где жила с ума сошедшая бабушка.
Я складывал в рюкзачок фонарик, компас, топорик, и разрезанные бананы в мешочке. Тут в зал (двери спальни выходили в зал и выход лежал через него) входит Л.Ю.С. с племянником. Л.Ю.С. заигрывает с ним, как пьяная тёлка: даром, что вдвое старше. На меня ей плевать. Даже дед (вижу это) стоит с ними, и ему неудобно – как можно быть такой кукушкой… Но он всё равно любит Л.Ю.С. гораздо сильнее, чем меня, я для него чужое отродье… Но даже он не понимает её — как так можно…
Я собираю вещи, но нахожу, что многие испорчены. Бананы раздавлены, трусами вытирали пол и потёки клизмы… Это бабушка…
На улице ночь.
Дед молча смотрит, он знает: я ухожу насовсем.
Я иду через зал, где Л.Ю.С., как пьяная бл@дь, обжимается с племянником – молодым курчавым офицером. Я вышел в прихожую – племянник остался курить на балконе; Л.Ю.С. прошла на кухню. Мне стало так обидно за всё её зло и жестокость, за нелюбовь и предательство… что даже сейчас не попыталась извиниться и попрощаться… Что я прошёл на кухню (Л.Ю.С. мыла посуду), и со словом «мразь!», я несильно сжал её за промежность (не знаю, почему, во сне я проделал этот жест). Я вышел. И вот уже надеваю шарф, как Л.Ю.С. выбегает, орёт: «Слышь ты, урод! Если ещё раз ты, говно собачье, прикоснёшься ко мне, я тебе по яйцам так врежу, не оправишься! Понял?!!»
Я взглянул на эту мерзкую хабалку, и испытал белый, нерушимый гнев. Я схватил её за горло, и произнёс: «Если хоть тронешь, падаль, я тебе отрежу голову. А теперь – пошла вон.» Я оттолкнул Л.Ю.С. и смачно плюнул ей в рожу. Дед тихо попрощался со мной, и я вышел… Спиной я ощущал, что от Л.Ю.С. исходили волны страха и уважения, и даже похоти, замешанные на злобе. Право слово, типичная тёлка – подлая, лживая, хабалистая – сожрёт тебя, если ты слабый, но если проявишь силу – взмокнет и сдует свой гнев.
Я представил поток чистой воды, что низвергалась с неба, омывая с меня всю мерзость, смывает все связи и воспоминания об этом мерзком существе…

… На улице поздняя осень. Темно. Я должен перейти через Мост, раскинувшийся над ночным городом. Но мост ремонтировали – разобрали полотно. Вместо него на опоры положили узкие дощечки (их называли «планки»), и они ничем не закреплены. Сперва предстояло взобраться на мост по винтовой лестнице, но это была не лестница, а лежащие на балках шаткие доски, шириной 15 см. Я взобрался, а дальше – хуже. Большая высота, внизу заводские строения, шарят прожектора, и идти надо по этим дощечкам, выложенным в тропинку шириной 15 см. Широко?! «Внизу» я легко ходил по жд путям, идя по рельсу, а он шириной 8 см. Но тут – высота и шаткость. Мне страшно. Я нагибаюсь, уже думая встать на четвереньки, как вижу – мне навстречу бежит пара – мужчина и женщина. Они запыхались, счастливы, и, наверно, влюблены. Мимо пробежали, как по волнам, меня едва заметив; женщина улыбнулась. Мне стало стыдно. «Была не была!» — И я побежал тоже…
Получилось! Уфф…

… Вот, я уже в каком-то городе, летнем и странном, но в нём густой воздух и большое, но неяркое, приглушённое солнце. Я еду в троллейбусе по проспекту. На коленях рюкзак – в нём мятый порезанный банан… Против меня сидит тот старик-бродяга, похожий на бывшего авторитета или лидера секты; который говорил, что Серёга хочет купить мой гараж. Но старик не узнал меня… Я смотрел в окно, и всё вокруг было как в старом выцветшем кино… Я знал, что выйдя из троллейбуса буду долго идти по сумрачным улицам, похожим на кишки; потом зайду в огромный дом, и буду идти по его коридорам, тоже похожим на кишки, а за стенами будут странные люди… А потом я выйду к огромной тёмной комнате (или целому пространству) с низким потолком, освещённой тусклым неоном, и в этой комнате рядами будут стоять сотни, тысячи стерильных, одинаковых туалетных кабинок…

«Систричка».
Я пытаюсь восстановить мою хорошую музыку, которую сочинял в юности – марш «До минор», романс «Северные туманы», «Готический вальс» и другие, но ничего не получается… Не поёт больше душа, не танцует…
Вот, меня спрашивают на Ганзе; я говорю, где взять твёрдое дерево; как строить забор; параллельно убил лича в подземелье в МиМ; наш поезд встал в туннеле под Хибинами – я играю на гитаре, но музыка не льётся, как раньше; я играю умом, не сердцем… Смолк. Та, кого я раньше называл «сестрой», просит гитару, я передаю. Она – раз! – и ломает гитару о поручень! Я говорю: «меня бы за такое убили». Она смеется, и говорит, что не любит меня, что я просто друг, и не более. Я развожу плечами, и говорю в ответ: «Я тебе давно не друг. А как женщину я тебя никогда не любил; любил как сестру, но те времена давно прошли, и я теперь совсем другой. Так что убери обломки гитары, и молча сядь на попу – поезд трогается…»

«Кошка».
Кошка рожала много котят от разных котов, и все котята были похожи на неё; нам предложили их кормить, они жили под крыльцом, а я должен был заработать 300т.р., чтоб выкупить любимую…

«Город».
Гуляю по сюрреалистическому городу с архитектурой углов и карнизов; строения светятся разными цветами, но свет их тёмный и «глухой»; он не освещает, напротив, будто поглощает свет солнца, которого нет…

«Туалет».
Захожу в ночной туалет. Надпись – есть, а лотков нет. Ссу – ругают…

«Калейдоскоп фигни»
Делал колбаски «в клетку»; косил у забора монстров; проиграл на пианино: а тётка разозлилась на МД, а один зек психует – истерика; вспоминаю маску в унитазе, дедка-трепло, опасный мост и собак, бабку и розы; как отец сажал дубы, а Дени завоёвывала королевство…

«Баптисты».
В кубе насыпали на пол соль. На скамьях сидят баптисты. Они в венецианских масках. Они разговаривают… Их разговор на иностранном. Но я что-то понимаю про вышки в ожидании взрыва; как жду один (они поглядываю на меня с украдкой); сами говорят уже про балкон, про термос-кота (живого, пузатого термос-кота, в которого можно наливать кипяток, и он останется горячим, а коту не больно; ему можно чесать пузо или покормить, только нельзя мыть Фейри).
Один говорил про то, какое могло быть будущее – и это была утопия как по Киру Булычёву в «Гостье из будущего», а его злой визави раздул спор. Этот парень потом сидел на лужайке в городе и встречал осень, потом были взрывы – случился выкидыш у кота-хищника, а толстого ударили «через астрал»…

«Слизнула!»
Я стою на безлюдной бетонной набережной. Набережная – это просто наклонный, уходящий в воду берег, залитый бетоном. Наклон крутой: градусов 30, и на отдалении, где я стою, набережная очень высоко от воды. Я смотрю на воду, ощущаю себя в безопасности, тем более вода спокойная… Вдруг, внезапно прямо посреди спокойной воды возникает огромная волна – стена с трехэтажный дом! И несётся на меня! Я бросаюсь дальше от берега, но забыл на бетоне жилетку с документами, и волна самым краем накрывает её… Жилетка промокла, но её хотя бы не унесло… Я радуюсь. Документы завернуты в полиэтилен…

«Город, где заканчиваются все дороги».
Гуляю по необычайно уютному городу. Он словно потусторонний, из детства и сна, всё в нём приглушённое, как эхо, всё с каким-то ореолом, глубинным смыслом… В этом городе много маленьких быстрых речек, мостов и глубоких оврагов. Мне кажется, в этом городе меня любят и ждут; и как туман, эфимера, рядом со мной неотступно женский образ, тихий и грустный, как этот город… Но образ прозрачный, приглушённо-золотистый, как тюль в раскрытом окне, под свежим прохладным ветром…
С закатной стороны города нависает серо-зелёная лысая гора, формой как кулич, или краюха хлеба. Размеры горы поражают, мне сказали, что она возвышается над городом на два километра… Крутая, жуткая, таинственная – это целый мир, где так легко затеряться… Я собираюсь на неё взобраться…

«Какая-то дичь».
Смотрел фильм Балабанова про страшных женщин, и вспомнил, что надо отнести искалеченного мужика к его родственникам. Вот, идём через базар: торгуют «челноки» турецкими джинсами, толкутся бабки. В стороне стоит Академия, где учатся латинские монахи-оккультисты…
Пришли. У родственников – чужая собака, а его брат-боец рассказывает про китайцев…

«Примирились».
Я – Арагорн. Тревожной ночью ко мне пришла Арвен, и у нас случился спор-конфликт. Арвен вела себя высокомерно, и даже указала на небо, приблизив его: в небе сияла звезда, огромная и яркая, жирная и наглая. Вокруг звезды на отдалении вращалась тёмная мёртвая планета… «Вот – ты». – говорила Арвен, указывая на планету. «А вот – я». – говорила она, показывая на звезду.
Я хотел так стегануть Арвен под хвост обидным ответом, но вспомнил, что когда-то, раньше, я любил и уважал её, и в честь памяти о прошлом – я промолчал. Вместо этого я обнял Арвен (но без любви, без нежности – как бы в шутку и даже насмешку). И мы оказались на Празднике!
Вот, большой освещённый зал. Нас приветствовал огнеглотатель Эдвард-Руки-Ножницы (теперь он ученик Хаклпафф) – а мы шли дальше в зал. Там было тепло, и располагалась качалочка, и мой бывший одноклассник из школы С, маленького роста, делал жим лёжа штангой 80кг. Он выжал 10 раз. Теперь моя очередь, но я отказался, я сказал, что хочу сходить в туалет (а там, надеялся, все забудут). Потому что это лет в 20, когда я занимался спортом, я выжал бы эту штангу и 20, а может, и 30 раз, а теперь боялся и было стыдно, что выжму меньше С, несмотря на то, что я гораздо выше и тяжелее его…

«Скифы».
Живучая мышь грызла крючки, а по закатной степи скакали скифы – крупным планом я видел воинственную могучую бабищу и её дочь…

«Кадр родины».
Корявые ветви тополя под волчьим небом….

«Маленький Принц».
Глубокий, ностальгический сон… Он из ощущений, пронзительных, сокровенных, которые невозможно выразить словами…

Вот, будто я встретился с собой из юности, 13-ти летним. Но юный «я» меня теперешнего не видит, не ощущает присутствия… а я… вижу мир ЕГО глазами… Мои и ЕГО ощущения наслаиваются друг на друга: я проживаю их заново. Это глоток свежести в затхлом аду моих «2020тых»…

Вот, ОН идёт предрассветными сумерками по родным лесам. Он читает вслух свои стихи – про любовь и приключения; про одиночество и порывы юной души. В его руках топор – им ОН размахивает, отгоняя ночные страхи, будто светлый воин из сказок (ОН очень любил сказки и воинов)…
ОН – одинок; но в ЕГО сердце и мыслях пока чистота. Чистота, и… — ЖИЗНЬ! В нём ещё горит огонь искренности и безкорыстия, доверчивости, веры в лучшее… С ним ещё не случилось страшное. Удары судьбы, жернова несправедливости, когда мир и люди будут приносить его в жертву, раз за разом, будто в извращённом садистском романе… Которые он напишет позднее, вскрывая и препарируя пережитый ужас…
В 13 лет ОН ещё чист от этого…
Да, уже тогда зловещей фигурой висел над ним пережитый в 6 лет ужас сексуального насилия от отца; но ОН о нём тогда не помнил… Это событие уродливым монстром спряталось в его бессознательном, стеревшись из памяти. Пройдёт больше 20ти лет, когда он вытащит этого монстра из мрака, сразится с ним, и выжгет дотла… Только в этом пламени разрушения будет гореть и вся его судьба, его личность…
Да, и в 13 лет в НЁМ жил дикий страх и отвращение к отцу. Страх перед постоянными побоями и унижениям, безумствами этой бешеной гниды. Но здесь, в лесах вокруг бабушкиной дачи, далеко от отца, он ощущал себя защищённым… Освобождённая на время от страха, здесь его душа обретала крылья…

… ОН ещё не пал в водоворот полового созревания, когда насилие и ужас бессознательного прорастут мерзкими девиациями, которые лишь спустя 20 с лишним лет – он выжгет из себя, эти корни мерзости…

В 13 лет ОН ещё не пережил предательства.
Когда ценность твоей личности обращают в плевок. Когда из под ног уходит земля…
ОН ещё не знал, что предательства будут сопровождать всю его дальнейшую жизнь.
Что ни одному существу он никогда не сможет довериться. Что все его секреты будут сливаться, все его мысли и дела – переворачиваться с ног на голову. Что всегда и везде, он будет крайним и виноватым…
Таков злой рок, навязанный ему. Прописанный даже в натальной карте, где почти все планеты в зловещем 12 доме – доме одиночества, изоляции, предательства, обмана и тайных врагов… И лишь луна, символизирующая мать, в 8 доме, ещё более зловещем – доме похоти и ужаса, смерти и перерождения…

… В 13 лет ОН ещё ничего этого не знал.
… Он ещё не совершил страшных, гнусных грехов, когда вложенное в НЕГО чужое зло – брало над НИМ верх…

На ЕГО лице грусть, будто он знает, ЧТО его ждёт… Но пока – это лицо ангела. Чистого, искреннего белокурого ангела, похожего на Маленького Принца из сказки… Мир вокруг НЕГО велик и полон чуда. В лесах оживают фантазии; и даже соколы в небе – вестники ЕГО волшебного мира…

Сейчас апрель. Прель и запахи – открывшаяся земля, напитанная влагой, тёплая и пробудившаяся. День обещает тепло – сейчас перед рассветом прохладный ветерок, он кружит, колышет ЕГО волосы…
Там, где восходит солнце, в дымке меркнет зарево ЕГО родного города. По-своему любимого, таинственного, романтичного – «постсоветского» города начала нулевых… Облик этого города ещё не изуродован человечниками из стекла и металла, сайдингом и трц, толпами южан-мигрантов, сотнями тысяч машин, хищными глазами видеокамер… В этом городе ещё витает что-то советское; как ОН любил сталинские дома, мозаики, таинственные строения бесконечных промзон с их трубами, и зарослями осокоря… В городе его первая школа. И покинутый уже детсад – пожалуй, самое не осквернённое место…

А здесь ОН идёт – опушка леса… Степной бурьян – волчья тропа. Здесь нет больших лесов – колки и перелески перемежаются степями: местность выглядит покинутой. Это след эпохи… Девяностые, начало нулевых… отпечатавшиеся в его сердце. Он – родившийся из распада вместе с новой страной огрызком — порождение этой эпохи, будто в нём переплетена она… И штурм белого дома, когда людей убивали за правду… И распад Югославии, когда национальное возрождение сербов во главе со Слободаном Милошевичем (а возможно, и возрождение всех славян) пресекли на корню те зловещие силы, которые ещё были в тени… И страшная война в Чечне, замешанная на лжи и предательстве верхов; и наркоманы, бандиты, бездомные на улицах… Эти печаль и покинутость, «ветра перемен», витавшие в воздухе… Эта робкая надежда на что-то… И тревоги. И почва, выбитая под ногами… Люди покидали сады и деревни, поля зарастали бурьяном… мало было в семьях детей… Ещё не завозили на замену русских плодовитых южан – дух увяданья, декаданса разливался над родиной тревожным рассветом… Что он принесёт?? Такие же чувства были в ЕГО душе. Но ОН пока не знал, что «день» не принесёт ничего хорошего… Что прохладные ветра перемен принесут лишь затхлый трупный смрад…

Я знаю, каким ОН был… Я люблю ЕГО и хочу подбодрить. Но мне нечего сказать ЕМУ хорошего… Я не говорю ЕМУ, что ЕГО ждёт… Нет, ОН не выдержит этого… Пусть над НИМ ещё подышат предрассветной прохладой ветра грядущего; пусть он вдохнёт их полной грудью… в последний раз…

В ЕГО груди доброе сердце. Такое доброе и огромное, что мне за НЕГО страшно… ОН был не способен на предательство, а любить мог так сильно, как любить нельзя… ЕМУ было жалко весь мир; но словно печаль и боль всего мира ОН уже тащил на себе… Нежный и чувствительный, алкавший любви, отчаянно в ней нуждавшийся, как самый нежный цветок – уже тогда он будто предчувствовал, что проклят любви никогда не познать…

Вскоре ОН начнёт бояться и стыдиться своей чувствительности, и наденет маску грубости, и маска прирастёт к нему и изуродует противоречиями душу… Из-за того, что не будет знать опоры, ОН попадёт под влияние зловещих и чуждых ему сил, и в нём погаснет ангельский свет, с которым ОН родился; та водолейская доброта, доверчивость и ширина души…

Я смотрю на НЕГО, и мне страшно… Сколько ЕМУ предстоит пережить… И некому будет подсказать ему, направить, защитить… Я вижу ЕГО одиночество – одинокие люди несут особую печать – «как в воду опущенный» — говорят про таких. Они живут словно в густой плотной массе – мир для них вязкий, тяжёлый, он давит на них; их движения замедленны, мимика «восковая», а в глазах печаль. Их «аура» становится похожей на воронку, на «чёрную дыру»… Они очень уязвимы: мир вокруг – не их, они в нём чужие…

Я не скажу ЕМУ, что его ждёт… Я мысленно нежно обнимаю его…
Я мысленно говорю: «тебя никто не любит и никогда не будет любить. Но у тебя есть я. Я знаю тебя до самых сокровенных уголков души; знаю твои тени, травмы – уродство и слабости; те вложенные в тебя зёрна, из которых вырастут безобразные цветы, которые я потом убью… Я знаю все причины и истоки их, и я принимаю их в тебе, как в любимом, заболевшим раком, можно покрыть поцелуями их безобразную опухоль… И зная всё о ТЕБЕ, я говорю: ТЫ ПРЕКРАСЕН!!! Ты действительно прекрасен, и я люблю тебя, мой Маленький Принц… И я живу теперь только ТОБОЙ, воспоминаниям о тех чувствах, светлых и высоких, которые мог ощущать ТЫ… Я на миг оживаю, когда смотрю на мир ТВОИМИ глазами – глазами полными надежд.

Я так многое хотел бы тебе рассказать… Так многому научить. Научить быть сильнее – «подстелить соломки» там, где тебе предстоит упасть. Научить тебя безчувственности – она помогла бы тебе смягчить удары врагов и судьбы… Я бы хотел показать тебе, как поступать; я бы не научил тебя, как стать счастливым, но помог бы избежать многих бед. Как бы я хотел поддержать ТЕБЯ, вдохнуть силу, любовь, веру в себя! У тебя никого нет, кроме меня… Но ты пока не знаешь этого…
У меня никого нет, кроме ТЕБЯ…
И мне предстоит похоронить ТЕБЯ, и на руках принести в Царство Мёртвых…
Я убью тебя. Тебе не вынести того, что уготовила судьба дальше… Я говорю: хватит. Твоя чаша испита, мой Маленький Принц… А пока гуляй по лесу. Читай стихи. Махай топориком, будто рыцарь в сияющих доспехах… Мечтай о великой любви, сидя у окна, глядя на дождь или снег у плафона фонаря, или встречая рассвет над Городом… Пиши музыку, рисуй, верь людям! Только верь осторожней, прошу тебя, я подстелю тебе «соломки», когда ты упадёшь с высоты своей веры…
Я не скажу тебе, что тебя ждёт. Я лишь буду рядом с тобой, я поддержу тебя. Чтобы сломался ты не так больно; чтобы в самом чёрном отчаянии ты ощутил, что кто-то (да, да, это буду я!) – рядом с тобой…