Байки Волшебной ЩУКИ (Рождественская сказка… а может… и не сказка). Часть 1.

Мой друг детства, Семеныч, романтик, таежник, геологоразведчик, и «убежденный» холостяк, устроил небольшую мужскую «посиделку» приятелей коллег-геологов по случаю своего новогоднего возвращения из экспедиции с Дальнего Востока.
Приглашенные тепло обнимали его, приговаривая:
— Семеныч! Ты Рождественский сюрприз! Это ЧУДО, что Ты остался ЖИВЫМ и вернулся, пройдя в одиночку 300 километров до жилья, по зимней тайге, за 2 недели(!), да еще и преподнеся стране такой подарок! Редкоземы – это не шутка!
— Мужики, — Семеныч встал из-за стола с бокалом вина, — СПАСИБО, что пришли! Без пафоса, хочу поднять этот бокал за Ангела-Хранителя, которому я обязан своей жизнью…
Гости, знающие не понаслышке, о мистических случаях спасения людей, из казалось бы, безвыходных смертельных ситуаций, поддержали его тост.
Застолье было недолгим, так как новогодние праздники – это праздники семейные, а холостяков-«бирюков» среди присутствовавших было только двое: я и Семеныч.
Оставшись вдвоем, мы прошли в кабинет приятеля, уселись в кресла у камина, с кружками горячего цитрусового глинтвейна. Помолчали. Я видел, что мой друг чем-то озадачен, хочет высказаться, но не подступал к нему с расспросами. Захочет – расскажет сам.
Через некоторое время, Семеныч, глубоко вздохнув, достал из ящика письменного стола небольшую коробочку, на которой значилось: Трубочный табак «Капитанский». Открыл ее, и я увидел запечатанный в фольгу, лет 50 назад, пакет. Осторожно сняв с края для надреза наклеенную бумажную красную печать, Семеныч раскрыл пакет, и нас вдруг окутал давно позабытый тонкий запах роз. Раскурив видавшую виды трубку из канадской сосны, приятель глубоко вздохнул и заговорил.
— Николаич, ты знаешь, что я, по жизни, — материалист, «уперто» веривший, что любое событие должно подлежать оценке с точки зрения относимости, допустимости, достоверности собранных доказательств.
Такое начало его «спича» меня насторожило.
— Скажи, — продолжал он, — а можешь ли ты представить, что я, вдруг стал самым богатым человеком в мире?
— Жизнь, Семеныч, полна «приятных» неожиданностей. Я считал и считаю тебя честным и самодостаточным человеком. Не поверю, что к твоим рукам «прилипло» чужое богатство, ведь нам, «совкам», еще с детства упорно вдалбливали заповедь Моисея: Не укради!..
Он взглянул на меня, по-доброму, и рассмеялся.
— Возможно, ты прав… Итак, слушай…
Моя группа, состоявшая из трех человек: напарника, напарницы и меня, — возвращалась с маршрута в лагерь. Настроение было отвратительным, так как «вылазка» оказалась пустой, и наши расчеты не нашли подтверждения… Я шел впереди группы и не заметил, как мои напарники вдруг «потерялись». Время спустя я понял, что этим, двоим, хотелось остаться наедине. Однако тогда, я растерялся. Самое обидное, что у них была рация, так что вызвать вертолет я не мог.
Время перевалило за полдень. Мобильный был вне «зоны» доступа. Истратив почти весь запас патронов сигнальной ракетницы, изрядно поплутав по тайге, я, в конец измотанный, вышел на берег небольшого еще не замерзшего таежного озера, почему-то не значившегося у меня на карте.
— Какого озера?
— Не скажу… даже под пыткой.
— Почему?
— Потом и сам поймешь, — промолвил Семеныч, попыхивая трубкой.
Ты, Николаич, знаешь, в лесу темнеет быстро, и мне ничего не оставалось делать, как готовиться к ночевке. Соорудил «логово» из еловых веток, развел костер, поставил греться воду в котелке, закинул леску с крючком в озеро и стал ждать. А рыбалка в таежных озерах обычно короткая: за десять-пятнадцать минут можно наловить рыбы не только на обед, но и на ужин. Окружавшую меня тишину нарушало лишь потрескивание веток в костре.
Мысли путались, никак не мог сконцентрироваться на «процессе»: переживал из-за тех двоих, — все же не лето, да и ночь в зимней тайге – не отдых на даче. Кроме того, контрольный срок возвращения с маршрута истек, и я старался уловить в стоячем воздухе поисковые звуковые сигналы. Но тщетно. В общем, выработку вариантов выхода из сложившейся ситуации, я отложил на утро, так как оно «мудренее»…
Неожиданно почувствовал «кожей», что вокруг меня происходит что-то «не то»: Хмарь над озером стала застилать обзор, создавая причудливые неподвижные тени. Я насторожился.
Смотрю, а недалеко от меня в прибрежной тине неподвижно лежит здоровенная коряга, сантиметров тридцать в диаметре. Присмотрелся, и уже хотел вытащить ее на берег, чтобы подбросить в костер, как вдруг, у «коряги» приоткрылся один глаз. Я оторопел. А дальше, мне показалось, что это вовсе не «коряга», и даже не крокодил, а что-то похожее на ободранного Птеродактиля, только без крыльев. Выпучив на меня свой желтый глаз, «коряга» открыла и второй и, как мне показалось, очень нехорошо посмотрела на меня.
Короче, Николаич, смотрим мы друг на друга и… смотрим… Я, на всякий случай, сжал в руке топорик, авось, пригодится для самообороны. И тут в голове зазвучал низкий скрежещущий металлический голос, да еще и по-русски, да отчетливый такой:
— Здоров будь, Семеныч. Я не Птеродактиль и не галлюцинация, а самая взаправдашняя ВОЛШЕБНАЯ ЩУКА. Ну, прямо как из Ваших сказок. Читал, небось?
— Я впал в ступор, — продолжил приятель.
А Птеродактиль, тем временем, скрежещуще продолжал вещать в моей голове:
— Семеныч! Щукой меня почему-то назвал один полоумный пастух из какой-то маленькой деревушки. Емелей его звали. Зимой было дело. Этот пастух стукнул меня меж глаз коромыслом, когда я высунулся из полыньи, чтобы глотнуть свежего воздуха и прогнать его по «телу» для подзарядки системы. Емеля вытащил меня на лед и хотел добить… но я поговорил с ним, по-свойски, и пригрозил, что если не вернет меня в мою среду обитания, то больше никогда не поймает ни одной даже захудалой рыбешки. Емеля слезно покаялся и выполнил мое требование. Я же смягчился и за его доброту предложил исполнить несколько его желаний.
Емеля думал долго, так долго, что моя полынья стала затягиваться тонкой корочкой льда. Наконец, он «созрел» и выдал: чтобы для начала, я оттащил коромысло с ведрами, наполненными водой, в его избенку. Затем, под его «недремлющим оком» нарубил дров в лесу и доставил их на печке, прокатив «с ветерком», восседающего на ней Емелю. Но самым интересным были его последние желания: излечить, рассмешив избалованную дочку местного царя, «болевшую» редкой формой плаксивого слабоумия и организовать после ее выздоровления, его женитьбу с этой, без перерыва хохочущей, истеричкой.
Зная Семеныча, как «облупленного» почти тридцать лет, у меня не возникло сомнений в его рассказе. Глядя другу в глаза, я был убежден в его здравом уме и твердой памяти, а также в отсутствии у него желания надо мною подшутить. Мне стало не по себе…
— Когда я понял, — продолжил приятель, — что болтливая «коряга» не страдает повышенным аппетитом и меня не сожрет, то громким голосом задал ей назревший у меня вопрос:
— Кто же Ты, есть, если не Щука?
Ты не поверишь, Птеродактиль подмигнул мне и все-таки ответил.
Продолжение следует.