Крылья, найденные в шкафу

Чара, как сумасшедшая, мчалась сквозь октябрьские сумерки по незнакомому району мегаполиса. Расскажи она кому, что случайно обнаружила в заброшенном особняке Розенкранцев… Да просто о том, что была там, вечером, одна… Нужно быть идиоткой, чтобы на такое решиться. Но «карточный долг — святое», объяснили ей старшие подруги по общаге.
До вчерашнего дня романтичная скромняга Чара играла в карты только в детстве — отец учил её блефовать и держать «покер-фейс». Получалось неплохо, но где-то всегда есть тот, у кого получается лучше. Не сказать, чтоб Чара этого не знала, однако знания имеют неприятную особенность. Они забываются. Именно в тот момент, когда могли бы серьёзно облегчить тебе жизнь.
Вчера же от знаний, даже забытых, не осталось и следа. Главным образом, из-за молодого вина, которым угощала на своей днюхе самая популярная в университете девочка. Алкоголь в общежитии был «категорически запрещён», что придавало особый шарм его тайному распитию. Вероятно, Чаре хватило бы ума отказаться от этого «шарма», если бы не шарм какого-то молодого человека, неожиданно признавшегося ей в любви. Не тихо, в интимной обстановке, а громко и уверенно, при всех. Все тут же радостно загомонили, поднимая бокалы за «самую красивую пару». Последней здравой мыслью Чары был немой вопрос: «разве пара — это не про ДВОИХ влюблённых?..»
На утро она проснулась с туманом в голове и нехорошим предчувствием. Однако, щебет соседок о «джентльменском поведении» «её пассии» развеял последние. Туман же развеялся, когда одна из них скорбно отметила, что «есть и плохая новость». Так Чара узнала, что проиграла в карты. Пересохшим с похмелья языком она уточнила:
— А на что играли-то?
— На интерес.
Чара с облегчением выдохнула. Но соседка продолжила:
— Всем интересно, что тебе покажут Розенкранцы.
Дальше можно было не спрашивать. Про заброшенную усадьбу на окраине мегаполиса слышали все «жители и гости столицы». Разумные люди отмахивались от «очередной городской легенды», искатели приключений обещались эту легенду «проверить». Суть заключалась в том, что последние Розенкранцы (наследственные каббалисты), умирая «при загадочных обстоятельствах», наложили на своё родовое гнездо заклятье.
Любой, в одиночестве посетивший это место, мог увидеть «что-то о себе». И вот тут начинался подлинный дурдом. Кто-то говорил, что увиденное лишает рассудка. Другой возражал, что увидевшие получают небесное откровение и становятся ангелами. Третий божился (с пустыми, «нездешними» глазами), что был «там», и вообще ничего, кроме непроглядной тьмы, не увидел. Все сходились в одном: если тебе есть, что терять, соваться туда не следует.
Чара помедлила и робко предложила:
— Может, я чем-нибудь другим вас заинтересую? Могу курсовые за вас написать…
Староста по этажу покровительственно положила ей руку на плечо и с деланным сочувствием покачала головой:
— Не, подруга, ты что… Карточный долг — это святое!
Неприятности начались, как только скоростной трамвай отвёз Чару за пределы знакомой местности. Почему-то отключили электричество. Пассажиры недовольно охали и возмущались, но поделать, естественно, ничего не могли. День был погожий, можно сказать, солнечный, но темень в октябре наступает всегда неожиданно, так что Чара решила не рисковать. Вышла из трамвая и стала ловить маршрутное такси. Дорогу она представляла весьма условно, приходилось уточнять у водителя, идёт ли автобус до нужной остановки. По итогу доехала с двумя пересадками. Кое-как выбралась из набитого под завязку салона и замерла. Такой серости, сырости и мрачности, расстилавшихся, сколько хватало глаз, Чара в жизни не видела и не ощущала. Вечер ещё не наступил, но на солнечный свет не было ни намёка.
Особняк Розенкранцев расплывался неясным пятном за парой невзрачных слепых домиков и веером сухих ветвей. Каждый шаг давался с трудом, словно путь лежал по крутому подъёму. У парадной лестницы Чара сглотнула и постаралась отогнать тоскливые мысли. Когда она несмело потянула за бронзовое кольцо на двери, и та неожиданно легко поддалась, голова вдруг стала ясной. Прошлый вечер предстал перед ней, как белый день. Ни в какие карты она не играла. Опрокидывала бокал за бокалом — да. Танцевала не вполне приличные танцы — да. Целовалась с симпатичным незнакомцем — не без этого. А под конец просто рухнула на свою кровать и отключилась. Так называемые подруги «развели» её «прикола ради». Что ж, уже сейчас можно развернуться и уйти. Надо только взять какую-нибудь мелочь — записную книжку или, может, карманное зеркальце — и объявить пересмешницам, что им весточка от Розенкранцев.
Чара расхохоталась, представив лица девчонок, пожелавших её проверить. Что ж, она молодец. Не струсила. Не спасовала.
Дом изнутри оказался не столь зловещим, как снаружи. Через высокие окна в комнаты проникало достаточно света. Мебель мирно дремала под вышитыми чехлами. Вазочки, полочки, картины — всё рассказывало какую-то милую, домашнюю историю. Даже пыль времени и паучьи кружева стелились скромно и ненавязчиво, не желая портить общее впечатление уютного жилища.
Чара с удовольствием рассматривала позолоченную лепнину, резные рамы на произведениях старых мастеров. Не пугалась ни тихого звона тусклых подвесок на абажурах, ни промчавшейся над головой летучей мыши.
На душе воцарился покой. Она впервые без боли вспомнила о рано ушедших родителях, о частой ругани отца и матери. Поняла и простила опекунов, казавшихся излишне строгими, если не жестокими. Начала даже восстанавливать в памяти то, что считала безнадёжно забытым — дом, в котором росла… Вот здесь всегда лежал папин ежедневник, там мамина с папой переписка. Чара, как во сне берёт в руки потрёпанную красную книжку, стопку писем…
Неожиданный пронзительный скрип прервал её внутреннюю идиллию. Скрипела медленно открывающаяся дверь огромного шифоньера, оставшегося за спиной. Почему-то Чара обошла его вниманием в своём путешествии по прошлому. Она нашла в себе силы обернуться, когда скрип перерос в скрежет, а на смену умиротворённым воспоминаниям пришли страшные сцены из детства.
Вот она сидит на диване между разругавшимися мамой и папой, пытается их «помирить». Папа вздыхает и отворачивается, мама тоже отворачивается, взмахивает рукой, и с тумбочки сыплются игральные карты… На них изображены дамы и господа в роскошных облачениях, буквы и цифры начертаны причудливым образом…
Вот в комнату врываются какие-то люди, все в чёрном, у каждого в руке что-то блестит. Отец хватает Чару подмышки, кричит: «Я же говорил, всё ЭТИМ и кончится!»… Передаёт малышку матери, пытается закрыть собой обеих…
Вот уже Чара одна, запертая в каком-то тесном и душном помещении… Слышит крик мамы — и всё затихает.
— Ну что, ангелочек, налеталась?
Чужой, резкий голос, чужие, грубые руки… Её волокут по ковру, она пытается зацепиться за ворс, пальцы в кровь, лицо тоже… Почему? Её били? Или сама ударилась? Оглушительный скрежет — чужак рывком открывает большущий шифоньер, ищет там что-то… Разворачивает Чару спиной к себе, совершает какие-то жуткие движения, шепчет непонятные слова… Чара вопит от боли, кажется, ей отрывают руки… Потом её отпускают, она падает, больно ударяется о выступающую ножку шифоньера… Слышит всхлип чужака и тихий папин голос:
— Не бойся, доченька, я здесь, я рядом…
Потом что-то большое и тяжёлое рушится рядом с ней. Чара открывает глаза и видит слепленные кровью чёрные волосы — такие же волнистые и длинные, как у неё…
— Папа! — плачет маленькая Чара, — не умирай, не на-адо!
— Н-не н-надо, — эхом отзывается взрослая Чара с ужасом слушая знакомый скрежет и против воли вглядываясь в разверстую пасть шифоньера. Вдруг с невидимой в черноте полки плавно слетает, и кружась, поднимается к потолку большое белое перо… За ним второе, третье…
— Крылья, — шепчет Чара, — мои крылья…
Делает шаг назад, второй, разворачивается, мчится по знакомым — слишком знакомым! — комнатам и коридорам, толкает дверь, вырывается в сырость и серость… Как сумасшедшая, мчится сквозь октябрьские сумерки по незнакомому району мегаполиса.
Останавливается напротив здания, показавшегося знакомым. Так и есть, это библиотека, куда водила её мама. Переводит дыхание, смотрит перед собой. В большом библиотечном витраже видит своё отражение: вымокшая черноволосая девушка с большущими серыми глазами прижимает к груди старую записную книжку и несколько конвертов…
— Тьфу, вот я впечатлительная, — пробормотала Чара, отдыхая в библиотечном кафе за чашкой горячего шоколада, — напридумывала себе…
Красный кожаный ежедневник и чьи-то письма со стёршимися адресами лежали перед ней и требовали прочтения.
— Нет уж, больше я на это не поведусь, — буркнула она.
Раздражённо оттолкнула от себя книжку, видимо, сильнее, чем собиралась…
Книжка полетела на пол, и из пожелтевших страниц выпало большое белое перо…