Белые вороны

1
Юный Дрейк Деккер, несмотря на своё «говорящее» имя ненавидел море и корабли. Сильнее он ненавидел только маяк. Один-единственный маяк (на других он никогда не был), на котором родился, дорос до школьных лет, отучился «дистанционно»… Чёртова полосатая труба находилась на берегу, а ему не позволили ходить в нормальную школу по нормальной твёрдой земле! Завести нормальных друзей, чтобы в свободное от учёбы время стрелять нормальных ленивых голубей… А не вести «задушевные разговоры» с придурковатыми чайками, как делал его отец, отец его отца — и так до бесконечности. Его и назвали-то в честь кого-то из этой нескончаемой цепочки пращуров, ни с одним из которых он не чувствовал хоть малейшей родственной связи.
Деккер-старший, добрейшей души человек, рано овдовел. Настолько «рано», что по всему побережью носились отвратительные слухи. Мол, сын ему не сын, его сына унесла с собой в могилу «та портовая девка (и слава Богу!)». А худой чернявый пацан («этот ещё натворит бед, попомните мои слова») — если кому и сын, так древнему чёрному ворону, раз в сто лет прилетающему оставить своё дрянное потомство на чердак крохотной хижины при маяке… «Кстати, вы знаете, что этот маяк возник из морской пучины в страшный шторм, оплетённый гигантскими щупальцами?»
После таких слов у любого здравомыслящего человека пропадало желание слушать очередного сплетника. Только не у самого Дрейка. Трудно сохранить здравомыслие, когда твой совсем не старый отец болтает с чайками, заговаривает рыбу, да ещё, кажется, может управлять волнами. А когда с берега доносятся жестокие проклятия на твою голову — трудно держать её высоко… Посему, «вороново отродье» пригибалось как можно ниже и пряталось на том самом чердаке. И вот там (как бы абсурдно это ни звучало) с ним происходили удивительные метаморфозы. В тесной, заваленной всяким хламом каморке, он начинал дышать полной грудью. Распрямлял спину. Обретал чувство защищённости и… надежды. Да, в ту тёмную октябрьскую ночь, в тёмной — хоть глаз выколи — чердачной обители, он уверовал в своё светлое будущее. Дрейк сидел на грязном полу, завороженно смотрел в прекрасную даль внутри себя, тихонько беседовал с кем-то, кто ждёт его в этой дали… И задумчиво выводил на толстом слое пыли какие-то незатейливые фигуры. Он сам не заметил, как уснул. Зато навсегда запомнил, как проснулся.
Дым. Плотный, едкий, удушливый. Жар. Навязчивый, словно бредни рыбацких жён. И проклятия. Снова проклятия, доносящиеся из сотни разъярённых глоток. Совсем рядом с ним грохнулась, пробив пол, балка перекрытия. Из трещины в полу ринулось наверх пламя.
— Папа, — испуганно вскрикнул Дрейк.
Он сам не знал, был ли то крик о помощи, или возглас сына, понявшего, что с отцом беда. Однако, в следующее мгновение, неведомая сила расправила его плечи, и он с невиданной ловкостью и скоростью метнулся к небольшому чердачному окошку. Выбил стекло, спрыгнул на уцелевший кусок крыши…
Происходящее могло свести с ума кого угодно, но не Дрейка, в тайне давно желавшего чего-то подобного. Море вздымалось само над собой, само в себе захлёбывалось. Из воды к лодкам на причалах, изгибаясь, тянулись щупальца устрашающих размеров. Обезумевшие от ужаса люди со смоляными факелами в руках, метались вокруг «дьявольской» хижины, сами падая в объятья пожара.
Дрейк коротко хохотнул и спикировал на шею одному из рыбаков. Ударил его прямо в позвонок, потом ещё раз — до хруста. Другому вырвал язык. Третьему… Четвёртый, пятый… Сколько их было? На котором всё затихло? Море разгладилось. Огонь спал. Люди замерли с открытыми ртами. Иссиня-чёрный ворон вытер окровавленный клюв о подхваченный ветром кусок ветоши и мощно рванул в серый рассвет.

Дрейк Деккер, весь в бинтах, резко сел на незнакомой кровати в незнакомой комнате.
— Ч-ч-ч, сынок, куда собрался?
Большой, добродушный дядька в белом халате аккуратно, но настойчиво уложил его обратно в постель.
— Где я? Что происходит?
— В госпитале, слава Богу… Ты, выходит, не помнишь ничего?
— Я… Помню. Пожар… на маяке…
— Верно, братец, пожар был жуткий. Ты в рубашке родился, не иначе.
На Дрейка навалились одновременно боль, слабость и безразличие. Он тихо попросил воды. Тут же рядом возникла тоже большая и добродушная тётечка и подала ему стакан с прохладной водой.
— А… Мой папа?
Врач печально ответствовал:
— Он ушёл на дно. Вместе со своим маяком…
— То есть? Утонул? Он не мог утонуть, он умел… Умеет…
— Плавать? Увы, это помогает не всегда…
Дрейк счёл за благо заткнуться. В «родной» деревне они были изгоями — не из-за странных ли способностей Деккера-старшего? Больницы там не было; здесь же, в городке, где его никто не знает… Есть шанс начать «нормальную» жизнь. А «туда» он ещё вернётся. Пусть не сразу, не сейчас, но ему надо убедиться в собственной «нормальности». И — заодно — убедить тех, кто выжил. Доктор с медсестрой незаметно ушли, а Дрейк хищно улыбнулся, представляя, кому какое убеждение подготовит.
2
— Привет, я Айви, — по привычке представилась сущности худенькая девушка. И услышала столь же привычное:
— Привет, Айви, завяжи глаза, пожалуйста.
Серая шёлковая повязка лежала на своём обычном месте. В верхнем ящике громоздкой дубовой тумбочки. Ящик противно заскрипел, жалуясь, что его вновь тревожат. Всё, как всегда. Айви Грай выполняла знакомый с детства ритуал.
Наконец, повязка окутала светлое личико лёгким туманом, а тонкие девичьи пальцы погрузились в туман более плотный. Сущность терпеливо ждала, чтобы юная Грай ощутила то, чего не могла увидеть или услышать столь же чётко. Айви же чуть вздрогнула, когда руки словно обожгло открытым огнём, поморщилась, чувствуя кровь и ненависть. Классический набор мертвеца мужского пола. Что ж, пусть поведает свою историю. Через боль, через отвращение, она должна всё узнать.
Острый кончик сухого пера вонзился в её кожу, дабы запечатлеть витиеватое признание пришельца. «Не слишком ли витиеватое?» — подумала Айви, кривясь от мерзкого жжения в ладони.
«Я неотмщённый отец, презираемый сыном… — царапало перо, — Мой сын должен был родиться в любви и роскоши, но боги решили иначе. Когда ещё не было меня, моего отца, отца моего отца, и деда моего отца, и деда его деда...»
Айви закатила глаза под шелковой вуалью
«Неудивительно — если ты начал просить богов также издалека».
«Наш род издревле славился незаслуженными проклятиями. Проклятием моего сына стал маяк, на котором ему пришлось влачить недостойное существование. Да, маяк, что для других является ориентиром и символом надежды. Дом, который принято считать крепостью, семейным очагом, оплотом душевного тепла и спокойствия… Наш дом превратился в могилу для его надежды, мечты и иных чаяний. Боги отвернулись от нас, они забыли что поистине мы их дети»
«Кажется, я тоже сейчас забуду… с чего всё началось. А ведь оно и впрямь только НАЧАЛОСЬ».
Айви Грай привычно пряталась от боли за незатейливым сарказмом. Между тем, царапины становились всё глубже и резче. Сущность будто выбивала, а не записывала слова.
«Только бы в обморок не грохнуться...»
«Моего сына унижали, как раньше унижали меня, моего отца, отца моего отца… Он даже не смог учиться в обыкновенной человеческой школе, хотя был достоин бо́льшего!.. Но однажды… Однажды обладатели чёрных душ и ядовитых языков с берега отважились на невиданное злодеяние… Они придумали безобразную небылицу о его покойной матери… Лишили самого святого, что только может быть у всякого живого существа… Но и этого оказалось мало. Своими издёвками они загнали юношу… Юношу! Чей прекрасный возраст предназначен для ПОЛЁТА! Его вынудили избрать своей обителью грязный чердак! в жалкой хижине!»
— ПОЖАЛУЙСТА! — не выдержав, простонала Айви, — можно чуть короче?
К счастью, мертвец не услышал её просьбы. Но письмена оборвались, ибо пару мгновений он упивался своими обидами на людей, или на богов, а то и на саму Вселенную.
«Я всем сердцем стремился разделить с ним боль отторжения… Но он не пожелал делиться. Он предпочёл возненавидеть свою кость и плоть, свой род. И возмездие не замедлило обрушиться на наши головы. Самой тёмной ночью октября люди подожгли нашу крепость, наш мнимый символ… Я задохнулся от дыма, я не успел покинуть маяк, ибо лета мои были почтенны. А ОН… Он проявил себя как последний трус! Он смог спастись! Но отмстить посмел лишь нескольким поджигателям, которые и без того уже были на краю гибели… Мне никогда не избавиться от этого позора! Я породил самого жалкого разрушителя, из всех известных этому миру...»
— Это… Всё? — робко спросила Айви, не веря своему счастью.
— Да, — милостиво согласился мертвец.
— И каково твоё посмертное желание? — строго спросила она ночного гостя, срывая повязку с глаз.
— Моё желание невелико — в сравнении с твоим терпением!
С этими словами сущность приняла человеческий облик. Мутный свет небес, разливающийся по комнате, стал ещё глуше, прикоснувшись к высокому жилистому мужчине с короткими чёрными волосами и птичьими чертами лица. Он церемонно склонился к руке хозяйки. Та чуть отстранилась: поцелуй больше походил на удар когтистой лапой.
— Я бы хотел, чтобы ты кое-что передала моему сыну.
— Но я не могу! Ты же знаешь Закон…
— Закон…
Презрение затопило комнату, как когда-то море — каюту корабля, на котором маленькая Айви ехала с родителями в «новую страну», к «новой жизни»… Родители так и остались в судорожно сомкнувшихся сосновых объятиях. А её спас смотритель маяка.
Потом ей рассказывали, что давно овдовевший мужчина хотел сам воспитать девочку, но вмешались её бабушка с дедушкой, прибывшие следом. Рассказывали, что дедушка был очень зол на своего сына и его жену, потому что они «смалодушничали» и «убежали от трудностей». Ещё много чего рассказывали, но об этом Айви вспоминать боялась.
Тем более сейчас, когда всем телом ощущала, как её снова захлёстывает смертельная волна, и тащит, тащит в глубину, из которой уже никто не поможет спастись. Она беспомощно барахталась в этом море, пытаясь хоть как-то удержаться наплаву. Ночной гость терял человеческие очертания, вновь возвращаясь в плотный туман мёртвой сущности. Возможно, Айви лишь показалось, но сквозь туман на мгновение проступил силуэт ворона. Когда же сущность исчезла, её ноги выпутались из бездны и твёрдо встали на дубовый паркет. А руки — изумительные руки, способные осязать тайны мёртвых — крепче сжали свёрток.
— Это ещё что?
В глаза бросилась витиеватая надпись «Дрейку Деккеру-младшему, лично в руки».
3
— Ну что, Джонни? Надеюсь, ты доволен прожитой жизнью?
Мягкие, необъятные щупальца неумолимо сходились на груди Джона Деккера, смотрителя маяка. Голова чудовища скрывалась за витками его же конечностей. Голос, исходящий из ненасытного нутра, звучал как барабанный бой:
— Я исполнял все твои желания, едва ты успевал их загадать, не так ли? Тихая гавань, маленький тёплый домик, уединение, любимая жена, любимый… кхм… сын!
Последнее слово прозвучало, как издёвка. Хотя издёвкой можно было считать воплощение каждого желания Джона. «Тихая гавань» обернулась для него бесовским кипящим котлом, дом из места силы превратился в тюрьму, уединение — в изгнание. Жена умерла при родах, сын родился мёртвым…
Сопротивляясь перстам смерти, пришедшей за ним в обличии морского дьявола, Деккер невольно подумал, что по-настоящему счастлив был лишь дважды. Первый раз — когда в его жизни появился Дрейк.

После похорон Джон вернулся в осиротевший дом, поднялся на чердак… И встретился глазами с невероятно худым и сутулым мальчишкой лет четырёх.
— Ты… чей?
Ребёнок что-то пропищал в ответ — словно выпавший из гнезда птенец. Джон даже поднял голову — проверить, не обустроилась ли под крышей какая-нибудь отчаянная птичья семья. Потом стряхнул наваждение, кинулся отогревать и кормить странное дитё. В рыбацкой деревне никто не искал мальчика, и смотритель оставил его у себя.
— Ты у меня будешь Дрейк! — сообщил Джон приемышу, — так звали моего пра-пра-пра…
— Кр'а! Кр'а-кр'а! — радостно подхватил малыш.
Он очень быстро учился говорить, налету схватывая новые слова. Однако, эти знания будто перекрыли его детскую память. Как ни старался Деккер, мальчишка не мог вспомнить ни имён отца и матери, ни какой-то любимой игрушки — словно его жизнь началась со встречи на чердаке.
Дрейк рос симпатичным, открытым и любопытным. Ему хотелось знать всё. Вплоть до содержания чужих писем, которые он даже наловчился воровать с почты. Джон с тревогой ожидал неизбежного момента, когда сын спросит его о матери. Этот момент не наступил, но — увы — отец слишком поздно понял, почему. А всё оказалось очень просто.
За привычку всюду совать свой нос, рыбацкие дети задразнили Дрейка «девчонкой». Хуже прозвища пацан шести лет получить не мог. И — вполне ожидаемо — замкнулся. Спрятал всё, что считал своими «слабостями» глубоко-глубоко. Со временем, за излишней любознательностью, в пучину канула его общительность. Желание помочь слабому, защитить несправедливо обиженного — и другие прекрасные черты характера.
Деккер наблюдавший эти изменения, побоялся отправлять сына в школу. В его роду все мужчины рождались и умирали на маяке — не худшая участь для парнишки. А книжные премудрости можно постигать и сидя в одиночестве за рабочим столом.
Одиночество, впрочем, не делало Дрейка счастливым. Не возвращало ему ни искренности, ни доверия к миру. Но обращало его в чудовище — жестокое и мстительное.

Шупальцы медленно, почти с наслаждением, выдавливали из лёгких Джона кислород.
— Я надеюсь, ты доволен… Потому что шанса что-то исправить у тебя не осталось, — гулко вещал морской глас.
«Сейчас всё кончится,» — обречённо подумал смотритель.
— Хотя мог бы остаться… Ты же помнишь?
Ещё бы не помнить!
Кораблекрушение. Деккер — в лодке с рыбаками. В одной из тех лодок, что устремились на помощь терпящим бедствие. Мало кого удалось спасти той страшной ночью. Смотритель сам едва не остался в переломанных рёбрах тонущего фрегата. Но огромные перепуганные глаза ребёнка… девочки, тоже худой и сутулой, каким лишь несколько лет назад был Дрейк… вынудили его загадать последнее желание — из шести, обещанных каждому Деккеру морским дьяволом в незапамятные времена…
— Это было ошибкой, верно? — вкрадчиво подсказал дьявол, предвкушая агонию смотрителя, — сейчас ты мог бы спастись сам, и помочь своему… СЫНУ…
Джон видел, что творил его воспитанник, пока он сам пытался утихомирить взбесившееся море. Видел, что рыбаки подожгли их дом. И ничего не мог сделать — лестница на маяке уже была разрушена. Прыгать с такой высоты не решился даже дряхлый древний ворон, неизвестно как оказавшийся в «кочегарке» со смотрителем.
И вот теперь он задыхается в липких жадных объятьях зверя, а Дрейк… «Стоп! Я мог бы ему помочь? Может, рано сдаваться? Что, если...?»
Не только Деккеры обладали способностью заклинать море и его демонов. Так уж повелось, что женщины, предназначенные им в супруги, тоже имели мистический дар. Мамина колыбельная спасала маленького Джона от лихорадочных кошмаров. И подрастая, он напевал родной мотив, когда весь мир, казалось, был против него. Правда, после его совершеннолетия эта магия иссякла. Но… В голове зазвучала милая песенка, которую мурлыкала последняя миссис Деккер, будучи на сносях. Печальная мелодия — бедолага как будто знала, что́ ждёт её маленькую семью.
Напевать Джон уже не мог, но из последних сил вцепился душой и разумом в образ любимой женщины, тихо повторяющей простые ритмичные слова. Она пришла на зов. Рассекла чернильную тьму жемчужным лучом. Полоснула светящимя кинжалом улыбки по уродливым щупальцам…
«Боги, что я творю… Зачем беспокою отмучившуюся душу? Это же не наш… Не ЕЁ ребенок!»
Деккер вдруг ощутил, что свободен. Машинально взмахнул руками, стремясь подняться к водной поверхности. И услышал вслед:
— Всё хорошо, любовь моя, помоги тому, кому ещё нужна помощь…
Наверху было тихо. Море отдыхало после приступа безумия. Отдышавшись, Джон поплыл к берегу. Он понятия не имел, что мог сделать для Дрейка. Но был полон решимости совершить невозможное — лишь бы изувеченная жизнь парня вошла в спокойное русло. «Ты, конечно, наломал дров, но я-то знаю, какой ты на самом деле».
4
— Закон суров, и суд не милосерден, — бубнила Айви Грай, отправляясь в поисках Дрейка Деккера в незнакомую рыбацкую деревню.
Она не знала, что вскоре здесь состоится заседание, на котором будут рассматривать дело об убийстве, ни много, ни мало, восьми рыбаков. И обвиняемым будет не кто иной, как сын смотрителя маяка, взятый под стражу прямо на больничной койке. Прокурор собирался настаивать ещё на вине Дрейка в поджоге пристани, лодок и нескольких жилых домов. Адвокат из ближайшего городка, назначенный ответчику, не собирался особо разбираться в обстоятельствах проишествия. Тем паче, немногочисленные опрошенные свидетели единогласно утверждали, что «Парень был неуравновешен и неуправляем, угрюм и замкнут, как и его папаша, а ещё ненавидел весь мир». Адвокатское жалование зависело исключительно от часов, проведённых «за работой», так что «защитнику» было глубоко плевать и на исход конкретного дела, и на справедливость как таковую.
По местной традиции, обвиняемый до суда имел возможность лицезреть последствия «содеянного». Дрейка провезли через всю деревню в большой клетке, останавливаясь всякий раз, когда очередной «пострадавший» желал высказаться, зашвырнуть в него комком грязи, а то и плюнуть в лицо. Не меньшим мучением для юноши стала и боль, которой отвечали глубокие ожоги на каждый дорожный ухаб и рывок при движении или остановке. Правда, одна остановка заставила его на мгновение забыть и боль, и позор. Небольшая процессия притормозила, чтобы пропустить столичную подводу, и… В одной из грязных телег Дрейк увидел миниатюрную девушку. Не то чтобы красавицу… Но её внутренняя сила создала для потерявшего всё Деккера иллюзию родства и надежды.

После встречи с мёртвым человеком-вороном Айви охватило чувство неизбежности. Слишком глубокие пласты памяти были затронуты, слишком многое «всплыло на поверхность». Стало слишком страшно, чтобы бояться. Оставалось взглянуть страху в лицо. И, желательно, выцарапать ему глаза. А иначе… Всё останется, как есть, и она никогда не одолеет бабкиного «дара».
Пожилые мистер и миссис Грай давно ушли по другую сторону. И ни тот, ни другая не утрудились навестить внучку, дабы последним волеизъявлением рассеять туман, в котором она жила. Ответить хоть на один мучивший её вопрос. Да и при жизни они лишь запугивали Айви, выжигая у неё на подкорке слова «НЕ СОПРОТИВЛЯЙСЯ НЕИЗБЕЖНОМУ».
Что ж, она и не будет сопротивляться. Пойдёт у него на поводу и обернёт себе в пользу. Ворон напугал её своим презрением к закону, как дед когда-то напугал смотрителя маяка судом. Именно тем стихом про немилосердный суд, который выплеснула взбаломученная память Айви. Выплеснула заодно с редкой фамилией её спасителя — Деккер. Возможно, Дрейк — его имя.
Подвода, с которой мисс Грай добралась до ближайшего маяка, остановилась. Кто-то крикнул:
— Ваша станция, леди!
Айви оказалась в мрачной деревне, наполовину сгоревшей вместе с рыбацкой пристанью и… маяком.
Деревенские улицы были безлюдны. Как будто где-то неподалёку расположился бродячий цирк, и все жители устремились на представление. «Ну и что теперь делать?» — Айви озадаченно озиралась. На фоне руин маяка возник мужской силуэт и рванул в её сторону. Она выставила вперёд руки, желая не то защититься, не то обнять незнакомца. Незнакомца со знакомыми чертами проступившего из утренней дымки лица… Кажется, он тоже её узнал.

После чудесного спасения Джон Деккер добрался до остова своего дома. Дрейк почти всё последнее время запирался на чердаке, и отец надеялся найти там какой-то намёк на нынешнее местонахождение сына. Кое-как забравшись на чердак по рассыпающейся под ногами лестнице, он поначалу не разглядел в общей разрухе ничего, кроме птичьих следов на толстом ковре из пепла.
Однако, у разбитого окна, где ветер разметал хлопья гари, на грубых досках пола были нарисованы какие-то знаки. Принялся разбирать их, и знаки сложились в слова, а слова — в пафосную исповедь о родовом проклятии, забывчивости богов и «самом жалком разрушителе», порождённом для «полёта», но вынужденном прятаться на «грязном чердаке»… Манера начертания — угловатая, агрессивная — выдавала руку Дрейка. А вот содержание… Джон нахмурился. Его сын… То есть, не его, но…
Внизу раздались шорохи, потом голоса — один с характерным местным говором, другой — неизвестный, с чужим акцентом.
— А где сейчас этот гадёныш? — допытывался первый.
— Его скоро доставят.
— Скорее бы! Уж я-то переломаю его вороньи косточки, отомщу за брата и сожжённый дом!
— Не торопитесь. Будет суд… Распишитесь вот здесь, что осмотр проведён в полном соответствии с…
Голоса удалились.
— Тысяча чертей! — выругался Деккер-старший.
Речь определённо шла о Дрейке. Не менее очевидным было и огульное обвинение в поджоге. Джон спрыгнул с чердака вниз. Ему было нужно найти доказательства, что пожар устроили сами рыбаки.
Всю ночь и весь следующий день он ползал по развалинам дома и пристани. И, помимо прочих мелочей, отыскал знаменитое на всю округу огниво. Оно принадлежало брату того самого лжесвидетеля. С утра Джон Деккер, чуть разминувшись с судебной процессией и подводой из столицы, выскочил на улицу и различил в смоге, пришедшем из города, маленькую девичью фигурку. И глаза ребёнка… Подарившего ему второй шанс ощутить счастье. «Айви», — прошептал он, бросаясь навстречу спасённой когда-то жизни.

К завершению похожего на цирковой номер заседания, когда судья зычно оглашал смертный приговор, в зал ворвался высокий бородатый мужчина. Потухшие глаза приговорённого вспыхнули. «Зрители» замерли. Представители закона недоумённо переглянулись.
— Кто это? Что ему нужно?
— Я Джон Деккер. Мне нужно напомнить всем присутствующим, что закон суров, и суд не милосерден.
5
— Суд СПРАВЕДЛИВ!
Молот правосудия взметнулся в холеной руке, дабы грохотом подчеркнуть неоспоримость сего утверждения, да так и завис на полдороге. Седовласый господин в мантии, а с ним господа прокурор, адвокат, секретарь и следователь — увидели знаки отличия на кителе вошедшего.
Зал, напротив, загомонил.
Деревянный молоток всё же завершил назначенный путь.
— Тишина в суде! Джон Деккер, вы состоите на государевой службе как смотритель маяка, верно?
— Да, ваша честь.
— Того самого, что был подожжён Дрейком Дек…
Судья замялся и знаком подозвал секретаря, посовещался с ним вполголоса…
— Вы хотите свидетельствовать против… своего сына?
— Я хочу предоставить доказательства его невиновности.
На судейский стол легла металлическая цепочка. За ней — изогнутая железная палка наподобие тех, что используют при аварийном открытии дверей. Третий предмет Джон как бы невзначай прикрыл рукой.
— Эти вещи, — начал он, — найдены мной на пожарище. Цепочка принадлежит деревенскому старосте…
Староста подскочил на месте:
— Что ты хочешь этим сказать? Конечно, я был ТАМ, это моя обязанность! Ваша честь, он недоумок! Он разговаривает с чайками! Он заключил договор с морским чёртом — рыба сама запрыгивает в его сеть…
— Молчать! — рявкнул судья, — За оскорбление государственного служащего вы будете отвечать по всей строгости! Ещё одно подобное замечание, и я удалю вас из зала!
— Виновной совести не нужен обвинитель¹, — усмехнулся в усы Джон.
— Продолжайте, — подсказал ему следователь. Деккер-старший тут же узнал голос — «неизвестный, с чужим акцентом».
— Лом же использовался, чтобы снести замок на двери моего дома и поджечь его изнутри. Думаю, господин следователь, несомненно, лично осмотревший место происшествия…
Следователь забегал глазками и быстро подтвердил, что дверь была взломана — катись оно всё, не признаваться же, что на «месте» он провёл меньше двух минут.
— Вероятно, многие подтвердят, что этот лом хранил и частенько использовал наш священник. Его дети, безобразничая, бывало, запирались в костёле…
Зрители замерли на стульях, не смея открыть рот, и только староста, желавший «исправиться» в глазах господ, крикнул:
— Он говорит правду, ваша честь!
Священник упал на колени и принялся креститься:
— Грешен, грешен я перед Господом Богом…
Прокурор, видимо, тоже был «не без грешка», потому что не привёл очевидного аргумента contra². За него это сделал Берри Кёнинг, он же недавний понятой, он же собеседник следователя в доме Деккеров:
— Естественно, мы вскрыли замок! Ведь внутри мог кто-то быть!
Судья застучал по столу, вновь призывая к тишине.
— Мистер Деккер, а где были вы и ваш сын, когда… всё произошло?
— Мой сын был со мной на маяке, ваша честь. Мы ВИДЕЛИ, кто поджёг наш дом, видели, что огонь переметнулся к нам, но лестница была разрушена…
— Как же вам удалось спастись?
— Море, ваша честь. Нас спасло море.
Адвокат, до сего момента безучастный, вдруг почуял шанс выиграть превращающийся в «громкий» процесс и перейти в частную практику.
— Мистер Деккер, так кто же поджигатель?
— Гарри Кёнинг, младший брат вот этого несдержанного…
— Враньё, — возопил Берри, — мой брат был убит этим вороновым отродьем! У меня на глазах!
— Кто-то ещё это видел?
Никто не дерзнул сказать что-то супротив скорого на расправу Кёнинга, хотя было доподлинно известно, что он лжёт: ту ночь он провёл в городе, пропивая недавнюю выручку. Но и лгать самим ради него тоже было не с руки: ещё непонятно, чья возьмёт.
Глаза Кёнинга налились кровью, он яростно запыхтел, через ноздри обдавая соседей гневом.
— Как именно подсудимый Дрейк Деккер убил вашего брата?
Взбешённый Берри не нашёл ничего лучшего, чем повторить рассказы очевидцев. Ещё и смешал их в одну кучу.
— Он спрыгнул ему на спину, раздробил позвоночник, потом вырвал язык, потом выклевал глаза, потом…
— ЧТО сделал с глазами? Выклевал?!
Деревенские жители словно поняли, что пора объединиться против общего врага.
— Он обратился в ворона!
— В огромного чёрного ворона!
— Он разрывал нашу плоть!
— Жрал наших павших!
Судья неистово заколотил своим молотком, чтобы прервать этот бред.
В кое-как воцарившейся тишине адвокат добил обвинение, как бы зачитывая с листа (вообще-то, чистого) показания.
— Ваша честь, сотрудники морга не нашли прямых доказательств насильственной смерти. Косвенные же доказательства малозначимы, ибо тела погибших сильно обгорели.
Тут очнулся и прокурор, не то проникшись атмосферой нездорового азарта, не то из проснувшегося от криков чувства долга.
— Ваша честь, обвинения в убийстве могут быть сняты, но обвинения в умышленном нанесении ущерба недвижимому имуществу…
— Да, — встрял вконец обезумевший от злости Кёнинг, — огонь не возникает по щелчку пальцев, верно? Как мой несчастный брат мог…
Судья, вертевший в пальцах занятную вещицу, изрядно обгоревшую, откровенно улыбнулся и продемонстрировал её залу.
Волна перешёптываний, несмело поднявшись, ударилась о кафедру чётким и ясным:
— Это же огниво старины Гарри!
Судейский молоток в заключительный раз шарахнул по столу…

Дрейк всё это время вёл свой собственный, внутренний допрос. Перекрёстный. С пристрастием. Единственным, что он смог сказать следователю, было «я ничего не помню». Но от себя так легко не отделаешься.
— А правда ли ты ничего не помнишь?
— Я помню только издевательства и желание отомстить.
— Так ты и отомстил.
— Теперь твоего отца арестуют за ложные показания…
— Вот-вот, а отец-то всё ещё за тебя.
— Где было его «за», когда мне было невыносимо жить?
— Он пытался оградить тебя от этой невыносимости! Защищал, как мог. ТЫ не хочешь его защитить?
— Оторви свою задницу от стула, и сознайся, пока не поздно!
— Мне больно шевелиться…
— Вот неженка! Будь мужиком.
— А то как девчонка! Девчо-онка!
Дрейк впервые услышал своё обидное детское прозвище «изнутри»… И впервые задумался, как по-детски было тащить на себе груз старой боли.
— Не легче ли бросить? — с готовностью подхватило его alter-ego³, когда-то загнанное в дальний угол памяти как малодушное.
— Да бросай уже! Задави их своим прощением!
— НЕВИНОВЕН! — донеслось извне.
— Да конечно, невиновен! — продолжал он по инерции, — прощением, и то «задавить» хочешь…

Дрейк вскрикнул: руки освободили от наручников, и обожжённые запястья запульсировали резкой болью. Кто-то, родной и близкий, мягко обнял его за плечи и куда-то повёл.
— Отец, — прошептал Дрейк, — прости меня…
— Сынок… — Джон сам собирался просить прощения, и не знал теперь, что сказать.
Девичий голос вывел обоих из оцепения:
— Джон! Дрейк?
Деккер-младший поднял глаза и увидел ЕЁ — ту самую «не красавицу» с подводы. От неожиданности он глупо улыбнулся и выдал:
— Я мечтал умереть у вас на руках!
Айви смутилась и неожиданно поникла. Бросила печальный взор на свои ладони — все в царапинах — и обнаружила в них свёрток.
— Ой, — пискнула она, — я совсем забыла… Это вам…
Протянуть свёрток Дрейку ей почему-то было стыдно. Дрейк, наконец, проследил её взгляд, его брови поползли вверх.
— Кто это сделал? — спросил он дрогнувшим голосом, готовый разорвать автора шрамов.
— Твой настоящий отец, — произнёс Джон, понимая, что сейчас начнётся буря.
Буря действительно начиналась. Раздирая Дрейка изнутри. Но он не выпустил её наружу.
— Ты мой НАСТОЯЩИЙ отец. Других у меня не нет. Не было и не будет.
Мисс Грай наблюдала счастливые объятия родных душ. И улыбалась.

Она научила Джона, как держать речь перед судом, чтобы выставить обидчиков Дрейка в невыгодном свете.
— Мой дед был адвокатом, а я тысячу раз перечитывала его записи! Правда, я там другое хотела найти…
Джон видел, как важно дать ей высказаться.
— Что именно?
И Айви высказалась. О бабкином наследстве — своём даре осязать тайны мёртвых. Об обязанности исполнять их последнее желание. О том, что этот «дар» поддерживает жизнь в ней самой. О Законе, который никто никогда не нарушал — до последнего гостя.
— Я думала, может, отыщу, как избавиться от этого проклятия…
Смотритель не знал мёртвой «юридической латыни», но знал все языки мертвецов.
— Дай погляжу, — кивнул он на свёрток.
— А… Можно?
— Сейчас узнаем! — подмигнул Деккер-старший.
Улучив момент, когда Айви отвернулась, выдернул из чёрной бархатной обёртки вороново перо, украшенное знакомой каллиграфией. Вернул потерявший силу свёрток в освобождённые от силы руки.
— Что вы сделали? — захлопала длиннющими ресницами мисс Грай.
— Ничего особенного. Правда, царапины вот эти будут заживать дольше обычного.

Отец с сыном не могли наговориться. Айви же пора было возвращаться домой. Она пожала руку Джону. А Джейка поцеловала:
— Чтобы не забыл, что обещал умереть у меня на руках!
А ей самой уже тянули руки с отправляющейся в столицу подводы…
— Она вернётся? — ошарашенно спросил сын.
— Если ты сам её не вернёшь! — хитро щурясь, пожал плечами отец.
Оба расхохотались.

¹Английское выражение, аналог русской поговорки «на воре и шарка горит».
² Против (перевод с латыни)
³ Второе «я» (тоже латынь)