Дневник снов. (часть 8)

Предисловие, для «танкистов». Данные дневники (равно как предыдущие и последующие части), это не литературные произведения, а всего-лишь мои сны, распечатанные на клавиатуре. Сны выложены практически без цензуры и литературной обработки. Автор сих «творений» убогий шизофреник, изгой, затворник, сирота и глубоко несчастный человек. Так что «творения» соответствующие.
«Азъ зла не иму. Чужого – не беру. Так что уноси с собой, дружок, свой кО(злиный) творожок! (Показываю жесты)»
.

«Вой».
В полутёмной комнате Madness Fox. Внизу, со всех сторон, раздавался леденящий, неумолкающий, потусторонний вой…

«Чудовище».
Брызнул последний луч заката, и алый сгусток солнца утёк за горизонт… В тени колыхались кусты цветущей сирени, тёмные, таинственные… И из них пристально смотрела на меня кошмарная морда чудовища, отдалённо похожая на морду оскаленного льва…

«Жена».
Приснился сон, как будто женщина, к которой в юности я испытывал самое сильное влечение (физическое, а не любовь) – стала моей женой. В этом сне умер её муж, а она, как объедок, стала моей женой. НЕЛЮБЯЩАЯ! Не уважающая меня, как мужчину!
И в этом сне я проявил всю инициативу для сближения…
… Вот снится, будто мы вместе уже старик и старушка…
… Проснулся я от отвращения в холодном поту.
Это был один из самых мерзких, липких, и противоестественных снов за последние годы…

«Oblivion».
Приснился сон, будто я в лодке, сотканной из золотистого тумана, оказался в открытом море. Море уносило меня от берега неумолимым течением… Берег неминуемо таял вдали… черный, зловещий, но родной… И хотелось мне вернуться, хотя я знал, что там страшно и горько… Но мне хотелось ещё вернуться, но не было вёсел, а течение всё уносило, и уносило прочь… Там, где остался берег, ещё висел над горизонтом мираж, фата-моргана, но и она развеялась с новым рассветом, туману подобно…
Вокруг меня простиралось только море. Море. Море… Без предела и края. И внизу таилась бездна. И небо вверху бездонным было…
Далее, наблюдаю как бы кадры диорамы.
Новый день. Рассвет… Слепящее солнце… Тут не кричат чайки – безжизненность, одиночество… Одиночество… Вот, блики взыграли, и тенью повеяло, холодом – гул и рокот потряс небеса! Ярдах в трехста от лодки народилась, да вздыбилась чем-то нереальным блуждающая волна — одинокая волна убийца… Кошмарная стена её затмила солнце! И утробный рёв её, как рёв первобытных титанов, сотряс мои сердце и кости… Волна пронеслась в стороне… Краем склона подняв лодку на триста футов, на гребне своей пологой спины… Она прошла… Благополучно… И тишина разлилась над океаном…
Долго ещё я испытывал ужас. Леденящий, парализующий… От которого тошнило ночами… А пробуждаясь – кругом вновь была бездна стихии, одиночества…
Вот – другой кадр… Вижу я лодку с собой, будто сверху. Из под самых небес! Штиль… И лучики первозданного солнца разлилось по морю жидким золотом… Оно искрилось, и одиночество пронзало сердце… В небе висели кучевые облака – белые, розовые, и лучи солнца пронзали их, превращая в небесные цветы, а цветы, распускаясь, превращались в парящие чертоги, а за ними, холодной вечностью, надвигалась ночь… В моей голове исчезли мысли – я укрылся забвением, как золотистым туманом… Не было ни вёсел, ни сил, ни желаний… И сама лодка была чем-то нематериальным. Она была словно… душа? Которая ещё держала меня в этом море…
Потом другой кадр. Море мутится грязно-белым: тревожно растут волны – небольшие пока, но холодные, неласковые… Небеса грозовые опускаются всё ниже… Мне холодно, но я почти забыл обо всём… О одиночестве, о страхе, об утраченном неласковом береге… Я неподвижно лежу на спине. Я больше не слышу, не вижу… не чувствую… Я – стал морем. Вечным. Предначальным. Всегда безмолвным. Несмотря на бушующие шторма и звеняще-тихие закаты, которые отныне я будто наблюдаю из глубины, дна которой нет – как игру осколков в калейдоскопе…

«Абель и Тито».
Шёл 1727 год. Жили в городе Ж два небрата – Абель и Тито. Абель работал палачом, и рубил топором головы. Тито – работал лесорубом, и рубил топором деревья. Оба они были сильные, мускулистые, и любили точить свои топоры остро-остро.
«Здорова, брат Абель!» — говорил Тито.
«Здорова, брат Тито!» — отвечал Абель.
Они всегда говорили друг другу «брат», хотя братьями не были.
«Как у тебя с работой, брат Тито?» — спрашивал Абель.
«С работой у меня хорошо!» — отвечал Тито – «Сегодня рубил канадские клёны!»
«А как у тебя с работой, брат Абель?» — спрашивал Тито.
«Тоже хорошо!» — отвечал Абель. – «Сегодня рубил на плахе голову банщика!»
И небратья садились на завалинку, и оба принимались любовно точить свои топоры…

Тем временем, на вокзале у города У, у рыжей собаки распустилось брюшко. Точнее, в городе У вокзала не было. Была там пустынная насыпь жд, сиротливые пустыри в тумане, и развалины каких-то белых маленьких двухэтажных помещений…
Я принялся старательно распускать швы на брюшке рыжей собаки. «Может успею??» — думал я.

Три дня тому назад я долго шёл по грязной тропинке вдоль озера, и вышел к домику банщика. Кругом был город. Девятиэтажки. Но домик банщика укрыт в густых вербах и стоял у самого берега. Я укрылся в нём. В доме было очень тепло. А потом, пришёл старик банщик и его дочь лес-bee-Янка Йелка Иголкина. Старик банщик пожурил меня, за то, что я поругался с соседом в пятиэтажке, и позволил остаться в домике ещё немного. Он был чем-то сильно озабочен…

Потом пришла рыжая собака. И я провёл ей операцию на брюшной полости. Однако, когда зашивал разрез, нечаянно пришил к брюшной стенке стенку кишочков. Так бывает, когда штопаешь куртку и пришиваешь к внешнему слою подкладку. И вот, собака не смогла какать… Я заметил это, когда поднимался по железной лестнице в осклизлую комнату, где ждала девушка-шизофреничка…
Потом я узнал, что в домике старика банщика нашли сгоревший труп.
«То-то там было тепло» — подумал я.
Труп был на длинном железном противне. И все, что осталось от него – куски обгоревших костей и платиновый браслет… «Как же поместился в печи противень, если она совсем маленькая??» — снова подумал я…
А голова банщика оказалась поддельная – ненастоящая…

Потом я шёл мимо дома Тито и Абеля.
У дома Абеля стоял трактор.
У трактора спереди была вставлена метёлка.
У метёлки стояла дочка банщика Йелка Иголкина, и выбирала себе тамильскую негритянку.
Тамильские негритянки тоже стояли: 10 штук. И Йелка по очереди щупала им сосцы грудей…
Ведь она была лес-bee-Янкой.
«Ты чаво тут уштроила, шрамница!!!» — Заорал на неё Абель, выпучив шары. Он выбежал из дома с другой метёлкой, и так перепугал срамниц, что они разбежались… Вслед за Абелем вышел Тито.
«Здорова, брат Абель!» — сказал он.
«Здорова, брат Тито!» — ответил Абель.
«Как у тебя с работой, брат Тито?» — спросил Абель.
«С работой хорошо!» — ответил Тито. – «Сегодня пойду рубить грабы!»
«А как у меня с работой, брат Тито?» — уже с досадой спросил Абель.
Когда Абель чего-то не знал, он всегда спрашивал у Тито, так как Тито был в курсе всего на свете.
«Следующая казнь планируется только в 1800-ом году, брат Абель!» — отвечал Тито.
«Жаль, брат Тито…» — расстроено вздыхал Абель…

Потом Тито рубил грабы, а Абель пил ракию. А вечером они оба сидели на завалинке, и точили свои топоры. Абель только доводил свой топор на гладком спиле граба – вместо ремня. Ведь его топор оставался острым…
На следующий день повторялось то же самое.
Абель и Тито встречались.
«Как у тебя с работой, брат Тито?» — спрашивал Абель.
«С работой у меня хорошо, брат Абель!» — отвечал Тито – «Сегодня буду рубить дубы!»
«А как у меня с работой, брат Тито?» — спрашивал Абель.
На что Тито, как и в прошлый раз, отвечал: «Следующая казнь планируется только в 1800-ом году, брат Абель!»
И Абель грустно вздыхал…
Потом Тито шёл рубить дубы…
А Абель – пить ракию…

Деньги у Абеля вскоре закончились. Сперва он продал метёлку от трактора, возле которой щупали сосцы грудей срамницы. «Тьфу, шрамницы!» — брезгливо подумал Абель… А потом, продал он и сам трактор…
Абель исхудал и зарос чёрной щетиной.
Каждый день он любовно взбирался на эшафот, любовно поглаживал плаху, и вздыхал…
Потом пил ракию с небратом Тито, и доводил из без того идеально острый топор на буковом полешке…
Но 1800-ого года он так и не дождался……

«Азъ есмь».
Порой кажется (а именно так и есть). Что если отодрать от меня все страдания и травмы, то останется только… Пустота. Пустота, и вечный Божественный Свет…

«Карантин».
Заметил закономерность. Вокруг лучших людей всегда «зона отчуждения». Они окружены либо пустотой одиночества, либо подлыми, низкими людьми. Это почти аксиома. Если рождается лучший человек – то почти всегда в семье мелочных, гадких людей. И по жизни лучшего человека будут окружать подлые и лживые люди. А других хороших он не встретит. Они будут от него будто скрыты, будто в параллельной реальности. Это, конечно, наводит на мысль о «архонтах» — недобрых силах, курирующих наш мир. Охраняя свои заветы, они держат лучшие души на «карантине».
Попутно собирая гаввах.

«Барышня».
Я влюбился в героиню романа «Барышня» (автор Иво Андрич). Она даже снилась мне несколько ночей. И читая книгу (особенно ближе к концу), мне хотелось мысленно обнять героиню… Хотя она далеко не хороший человек в моём понимании. И далеко не мой идеал женщины. Но её образ описан так живо и глубоко, и так понятен мне, что запал в душу. Если вкраце, то героиня романа – мизантропка, мрачная, боязливая, чёрствая старая дева, помешанная на накопительстве. Под тоннами этого льда похоронившая нежную чувствительную душу, и способность на большую любовь…
Читая, я думал, что при исключительных обстоятельствах такая женщина могла бы стать для меня парой. И мы бы сделали друг друга счастливыми. Впрочем, даже если бы такая женщина могла жить в наше время, и, если бы мы где-то пересеклись, мы бы никогда не сумели сблизиться. Более того, могли бы стать лютыми врагами. Я понял за жизнь горькую истину. Что совсем не обязательно, что два мизантропа, страдавших от людей, одиноких и странных, сблизятся в своей беде и станут друзьями. Для «шизоидов» вообще тяжело сблизиться. Как говорится – «трудно найти, легко потерять». Очень легко стать врагом «шизоида». Я знаю это изнутри… Т.к. обидчивость, горький опыт, безверие… И часто такие люди, даже встретившись, даже найдя родственную душу — ведут себя как два дикобраза. Пронзая друг друга отравленными иглами, уползают в свои тёмные углы… Ненавидя мир и людей ещё больше, ещё больше разочаровываясь во всех и вся…
Всё это печально…
Тем не менее, я знаю, что точно никогда не сближусь с «нормисами». Со счастливыми, семейными, «обычными» людьми. Хотя среди них и попадаются порядочные. Но – мимо. Мне от них не нужно ничего. Только бы не лезли и не делали мне зла… И я точно знаю, что мне даром и с доплатой не нужна обычная «высокопримативная» женщина – плодородная, эмоционирущая, любящая детишек и кокетство. Таких для меня – не существует. Я не вижу в них «женщин» как бы парадоксально это не звучало…
Но думаю, я ещё мог бы полюбить эдакую Снежную Королеву, заключённую в вечном царстве льда и безупречных узоров, хранящую, как опадающую розу – свою робкую, забытую, замёрзшую душу…

«Калейдоскоп фигни».
Временно стал игрушкой; в шкафу стоял ботинок, а в морге была очередь. «Какие же они равнодушные…» — подумал Он. Тётки спорили – отказался. Пришла весна, и чернозёмные рядки оттаяли…
… Ржавые цепи в бочке, и я их ем… Потом сплав по быстрой реке в белом кораблике и крушение; ужин на огромной высоте, а у меня две дочери, и я с печалью вспоминаю свой замок в Сербии…

«Волчица».
Приснилась в темноте одна отвисшая грудь странной формы. Потом в темноте я увидел целиком гигантскую, как Фенрир, волчицу, с перекошенной мордой и длиннющими, отвисшими грудями…

«Сысертская хроника».
В диких лесах под Сысертью в Псковской области (география во снах – она такая) – монахи установили электрообогреватель на солнечных батареях. Чтобы каждый заблудившийся безплатно мог греть руки. На реке монахи вырыли пруд, и убирали весь мусор, который по ней сплавлялся. Потом приехала бабуля. Она со всеми здоровалась, и я показывал ей свою страницу ВК с фоном-паутиной. Они говорили про поезд через Сысерть, и монахи подтвердили, что это их предки строили эту дорогу, и что все они – каторжники. От Сысерти недалеко до Норвегии…. Монахи показали на большую кучу мокрой глины, как бы разрезанную пополам…. Мне ВК пришло сразу четыре сообщения. Одно – от бабушки. И три – с моих старых страниц: со страницы с фоном волшебных цветов; с фоном грустного ангела; и с фоном узора…
… Мне вспомнилось, как в Сысерти я ехал на троллейбусе, а потом долго поднимался в гору, поросшую репейником, вдоль линии ЛЭП с какой-то девушкой. И мы с ней обсуждали ретро-аниме про Ле-Пена и Паука-Каббалиста…

«А я – девушко… »
Двое нищих печальных детей в надземном переходе-трубе. Над пыльной, серой, широченной трассой… Мальчик и девочка. Причём я – девочка.
Скоро вербное воскресенье, люди несут веточки козьей ивы, в полях оттаивает пашня, но небо серое…
Вот, я пишу, когда никто не видит, лозунг свободы! И справедливости! Чёрным фломастером на стене перехода… Я пугаюсь. Кто-то ко мне идёт…
Иду на выход!
Но знаю…
Там – рамки. Турникеты. Досмотр сумок…
Я выбрасываю маркер в угол за бордюром. Где харчки и бычки… Друг (или брат, который – мальчик) вышел с противоположного хода. Его не обыскивали… А тут, чую, надпись увидели, и уже собралась маленькая толпа! Я иду вниз, к выходу… Меня задерживает мусар. «Подожди» — говорит…
У бордюра нашли чёрный маркер, ищут, кому он принадлежал…
«Сейчас ребята придут – снимем с тебя отпечатки – подожди» — говорит мусар. Я говорю: «Я спешу! Я никуда не бегаю!» — и я вырвалась, и побежала назад…
Мусары не побежали за мной. Т.К. на обратном выходе тоже застава, рамки, и мусары. Но я как-то умудряюсь спуститься сбоку, где очень много грязи, свален чёрный тающий снег… Впереди – помойка, за ней- частный сектор. Дальше – бараки…

Я бегу… Убегаю до бараков, а они заброшены… Всё – заброшено… Всё – жуткое, и везде – грязь, мусор, нечистоты, канавы с жижей… Посередине двора, позади бараков, оттаяла чёрная земля, но под ней – тонкие плиты, и пустота… Я осторожно встаю на эту землю и иду… Попадаю в совершенно заброшенный жуткий городок из жёлтых сталинских двух и трёх этажек с открытыми хлопающими дверями…
И тут вспоминаю, что в переходе оставила друга. Сбежал ли он?? Или попался мусарам??
Я бегу назад… А переход-труба превратился в мост. Высоченный. А внизу – вместо трассы – жд пути… Я взбираюсь на мост, бегу, а навстречу мне бегут люди… Они в ужасе.
«Что, что такое???»
Не верю я. Спрашиваю…
И тут вижу. К мосту идёт гигант. Грузная, голая, уродливая фигура, ростом метров 30. Его голова будет вровень с мостом…
Гигант идёт медленно… Неотвратимо… Как первобытная стихия юных гор и земных недр; он прекрасен в своём уродстве; я заворожённо смотрю на него… Вот, он уже близко…
Тут я очнулась, и – бежать!!!
Бегу по мосту, добегаю до лестницы, спускаюсь вниз… Там – коридор, темно, бетонные стены и много незнакомых парней… Они грубы и курят.
Один из них окликнул меня: «эй!»
Я обернулась… Он смотрел на меня, как на девушку. Тут я вспомнила, что во сне – я и есть девушка!!! Но уже не девочка, а взрослая девушка, стройная, черноволосая, похожая на японку чувашского разлива; но девушка красивая, и явно спортивная.
Я, не обращая внимания на оклики, бегу, а там, дальше – дверь в спальню бабушки…
Добежала! А там, в спальне, уже тот парень, который говорил: «эй!». И он с бейсбольной битой!!!
Я говорю ему: «подожди!!! Я на минутку!!»
Я выхожу из спальни и бегу в зал… Парень – за мной…
В зале на стене висит средневековая глефа – я хватаю её. С диким криком я вспорола глефой воздух перед носом парня – как прутик срубив рукоятку биты! Я ощущаю. Несмотря на то, что я –девушко, невероятную силу, ярость и умение, будто я настоящий воин!!!
Парень побледнел… Он сказал: «ладно, извини!» — и убежал…

«Пластина».
Приснился рентгеновский снимок стопы — кости, пять пальцев, но между костью большого и указательного — треугольная пластина, см 3 шириной, похожая на металл, но я хз, как она там оказалась, и зачем мне это снится…

«Чудище».
Внезапно, открылся портал, и оттуда вывалилось жуткое чудище. «Прочь! Прочь!» — закричал я, вытолкнул чудище в-о-в-н-е, и закрыл портал…

«Эльфийка».
С товарищем-японцем мы поднимались на эскалаторе в громадный концертный зал, обитый красным бархатом. Вход его располагался в стороне от гигантского вокзала с транспортными развязками и подземными переходами…
Вот, заходим в зал. (Вход как бы на высоте, а зал лежит внизу, глубокий, как Волчанский карьер, и красновато-тёмный…)
На верхних балкончиках, недалеко от нас, сидят дамы в красном бархате…
А я рассказываю своему японскому товарищу, перекрикивая скрипки и виолончели, принявшиеся играть «Рейны из Кастомере», как в прошлый раз, в зале произошёл т-акт, и какой-то псих с автоматом Калашникова открыл стрельбу… Но зал такой огромный, а я сидел с краю, и незаметно сбежал…

… Потом я оказался в магазине, а туда завезли свежих налимов. Глаза завидущие! Руки загребущие! Я выбрал трёх здоровенных рыбин, см по 70 длиной. Подхожу к кассе… Продавщица взвесила, назвала цену… Улыбка сходит с лица. Шарю по карманам, а денег и 500р не наберётся…
Вот, я выбираю только одну рыбку, самую маленькую, и покупаю…

… Потом в квартире моего японского товарища я зашёл в туалет. Туалет был огромный, чистый, чёрный, и блестел. «Это – моя гордость!» — сказал мне мой японский товарищ…
Далее мы смотрели с большой высоты на то, как смеркалось…
Мой японский товарищ предложил включить DVD – он принёс два диска и предложил «вот этот».
Там было про жестокую, могущественную, но прекрасную эльфийку, которая жила в чёрном замке на летающей чёрной горе – а кругом была только ночь, сверкали молнии, и летали другие горы… Весь её мир был разрушен, и только осколки его летали, с грохотом сталкиваясь в предначальной ночи, которая была и сверху, и снизу, и со всех сторон, в неумолимом урагане и беспрестанно бьющих молниях…

«Рыбы».
Пришёл к дяде – в холодильнике рыба. «Угощайся!» — говорит дядя.
Я накладываю рыбу и иду в спальню. По телевизору идёт Глухарь, Универ, и прочее дерьмо. Бабушка приносит диск DVD – ты раньше любил – говорит. Вставляю. Там фильмы про орков и взрыв Юпитера.
Рыба очень вкусная. Рипус. Ем сырой. Отрезаю голову, снимаю шкурку, и ем…
«Откуда она??» — спрашиваю дядю.
«В озере поймал» — отвечает он…
Вот, он представляет в моей голове документалку, как они ловили рыбу… С другом З они поехали по трассе на Е на уаzике, потом свернули к мосту. Там было глубокое озеро с раскупленными берегами, где хозяева участков выкапывали железки и мины. Стоял август, убраны поля, прохлада… Снова я ощутил тоску по малой родине – как красива, но и печальна её природа… А дядя и З надели маски, и нырнули в озеро, где в его тёмных водах из гарпунного ружья стреляли рипусов…
А потом неожиданно пришёл ноябрь. Назад возвращались на электричке… Вот кадр: электричка издалека на мосту, небо волнистое, мглистое… по сторонам озеро с камышом, за ним — сырая чёрная пашня, ветер, и кричат журавли… И это был какой-то особый ноябрь: всё летело в yebenja, а к земле приближалась комета, или второе пришествие, или ядерная зима…
«Почему вы не взяли меня с собой?» — с тоской спросил я.
А дядя уже ушёл на кухню…
… Работал телевизор, а я в своей голове смотрел фильм, как апрельским ранним утром гуляю по улицам родного города…
Потом всё поменялось…
Опять лето, и я пришёл к бабушке.
Она снова дала мне рыбы – селёдку. Селёдка была живой. Я включил Лакримозу Моцарта, и смотрел в голове кино, как я — маленький дошколёнок, крутился на той давно снесённой вертушке во дворе… И я не заметил, как забыл отрезать селёдке голову, и содрал шкурку… Рыбка одеревенела от боли… Я спохватился: «прости, рыба!», и быстро обезглавил её… Мне было очень жаль рыбу. Это врага, если бы мне за это ничего не было, я бы с праведным удовольствием помучил (но не сильнее, чем в 3 раза, чем он мучил меня). Но рыба-то, рыба! Рыба не сделала мне зла! Наоборот: она меня покормила собой… За что я благодарен рыбе, и не хочу ей делать больно…

«Влад, я помню тебя, мой Брат…»
Гнилой род. Вы не видите над собой проклятья. Вы уже принесли жертву – первенца – Влада Т-ова. Покинули, оставили его, и он – погиб. Самый лучший из вас. Мой Брат…
Я помню его… Помню, как вместе мы смотрели кино про Робокопа и чикагских бандитов; как он подарил мне самый настоящий кортик из напильника… Как встречал меня после школы… А однажды даже спас, когда толпа из параллельного класса собралась меня избивать… Он был добрый. И пьяница… А мне было мало лет. А он – намного старше. Почти взрослый. Хотя и совсем юный в душе… И тогда, я не испытывал особой любви к нему… Ведь я ещё не сформировался, как человек… И многого не умел понять…
Я помню, что его не любили… Что он тоже был изгоем, даже в своей семье. Помню, как «Ворона» рассказывала, хвасталась. Как однажды Влад перечил ей, а за неё вступился её новый Еb@rь, и так избил пасынка, что тот уполз под стол… А «Ворона» сказала тогда, что он матери «должен ноги мыть и оттуда воду пить».
… Помню, как сама «Ворона» избила Влада у меня на глазах железным прутом…
…. Как оскорбляла и кляла без счёту…
А он был лучшим из троих детей «Вороны» Веры Т-вой… сестры моего [отца]…
Единственным добрым из её детей. Другие презирали и травили меня (особенно младший Валентин). Лгали и наводили поклёп и на меня, и на Влада.
Но я тогда не знал и не догадывался, насколько всё это было страшно.
И чем – закончится…

Мой «отец» и его жена – такая же слепая падаль. Молча несущие «библейские» проклятья… Тупой слейв-янский скот. Вырожденцы. Гной земли. Сухие ветви… Злобные, мелочные мещане, живущие сами будто под гипнозом… ПрОклятые сыно и братоубийственной ненавистью, как миллионы им подобных…
Они так же приносят жертву – первенца. Меня. Даже ничего не видя, не понимая, не делая выводов…
Тупое быдло…Меня несёт путём Влада Т-ова… Изгой. Нелюбимый, отверженец… но самый лучший, и душевный человек из всего рода. Самая живая и сильная его веточка…
Питаемая лишь ядом от сухих корней…
.
Но я хочу победить проклятье. Поганое «библейское» проклятье. Нависшее над первенцами моего рода и всей моей Родиной. И назло всей мерзости стать счастливым…
Назло всей мерзости я хочу, чтоб поднялась с колен и Ра-сея – и весь Русский народ стряхнул с себя морок… Чтобы тлеющая в Народе искра Величия превратилась в ярое пламя, которое выжгет всю гниль и всех паразитов… Чтобы мой народ снова стал народом Асов.
Народом безстрашных витязей, мудрых волхвов, и верных любящих женщин…
Народом, за которым пойдёт весь мир.
Влад… Я помню тебя, мой Брат… Я люблю тебя. Но я не хочу разделить твою участь…

«Я такая богатая!»
Ещё один сон, в котором я – девушко. Сейчас, я молодая аристократка из Викторианской Англии… Я богата. И живу в большом красивом доме. Со мной живёт молодая девушка-служанка, с фамилией то ли О, Шелли, то ли О, Мэлли: она ирландка.
Вот, я возвращаюсь вечером домой, и дорогу мне снова преградил Господин Т. Он поигрывал бровями и мускулами; в его зубах был зажат цветочек.
«Ну так как? Когда??» — говорит он. А я знаю: он типа влюблён в меня и хочет жениться. Он не даёт мне прохода и игнорирует отказы. Я боюсь его. И не знаю, как от него отделаться…
Вот, он и сейчас нависает надо мной. Похож на Гастона и мультика Дисней, или на капитана Вильяма Геза из «Бегущей по волнам», но и немного на доктора Линдси из советского мультика «Остров Сокровищ». Он мускулист, белозуб, с большим подбородком и глуповатым похотливым лицом.
«Нет, никогда». – говорю я. – «И… Я беременна!»
«Кааак!!??» — взревел он.
«Да вот…» — говорю я.
Он дышит тяжело, как индюк: на его любу проступили капли пота.
«Я вернусь, как ты родишь.» — с трудом выдохнул он. И ушёл. Я вздохнула… облегчённо. Я так от него устала…
Вот, я пришла домой, и меня встретила моя Шелли-Мэлли. Я всё рассказываю ей… А она – всё рассказывает мне.
Она родилась в нищей семье. У ней были младший брат и сестра. А ещё у ней был нереальный, неиссякаемый запас любви и заботы. Сперва она заботилась о сестре и брате – таких же нищих; она отдавала им последний кусок. Теперь она так же заботится обо мне. Шелли-Мэлли очень милая. Она похожа на маленького напуганного зверька. Она очень худая и маленького роста, так как с детства недоедала.

Вот, я рассказываю ей о своей проблеме, и не знаю, что делать… И как отделаться от Господина Т?? Он совершенно не понимает отказа… Навязчив до ужаса, и не даёт мне прохода. Как-то он всю ночь ломился в дом… Он – отвратителен мне. Но мне его отчасти жалко… Он – нуждающийся. Вечно он что-то делает, активничает. Всё в нём бурлит, пылает. Он богат, но он добивается с трудом и боем своих денег; с трудом и боем он ищет любви. А сам обделён любовью с рождения (да и деньгами, впрочем). Он — сирота, его воспитывал дядя Эндрю, который его не любил и поколачивал.
Это сам Господин Т, когда вырос, вечно как авантюрист или маньяк стал добиваться всего – денег, любви (в т.ч. моей). В нём бурлит и бушует это багрово-чёрное пламя, которое подстёгивает его трудиться и добиваться. Благодаря этому пламени у него есть какое-никакое положение в обществе, кой-какие деньги… А ещё – мускулы, и петушиная осанка. Ах-ах. Однако, если бы он перестал каждый день отвоёвывать своё место в мире – у него ничего бы не осталось. Ни денег. Ни любви… Уверена, прекрати он навязываться – его бы никто не вспомнил… И даже мускулов и осанки у него б не осталось – потому, что качается он тоже, как одержимый…

А у меня – всё есть. Хотя я ничего для этого не делала. Есть род и имя. Поместье, деньги. И главное – любовь. Люди любят меня. Любят с рождения. Я купалась в родительской любви… Купаюсь всю жизнь в людских симпатиях – и мужских, и женских… И в мужских влюблённостях — тоже. Люди любят меня. Любят меня и животные. И дети. И сама судьба… И я ни за кем не бегаю – те, кто любит меня – сами бегают за мной… Странно даже, как сильно привязалась ко мне та же Шелли-Мэлли! Право слово, мне кажется, она готова за меня умереть… И доверяет мне всё на свете. Для неё я и сестра, и подруга, и мать…
И вот, Господин Т до кучи тоже меня любит… Стоит мне пальцем пошевелить – он расшибётся в лепёшку! Он и убьёт ради меня, и срок отсидит. И мускулов ещё больше накачает, и денег заработает…
Но… Он мне — не нужен.
Я думаю, как отделаться от него… И от его навязчивой любви… И тут вспоминаю, что я беременна! Именно так я сказала ему!!! Но у меня и правда вырос живот. Хотя я – девственница.
«Непорочное зачатие!» — смеётся Шелли-Мэлли. Я отвечаю: «похоже – да»…

Мне очень тепло на душе… Во мне столько любви – могу обнять весь мир!!! И обнимаю Шелли-Мэлли…
И ребёночка своего я тоже очень люблю. На душе тепло и уютно – будто всё в мире правильно, на своих местах… Вот, среди моих любимых прибавится ещё один… Как я богата!!! И я не прилагала для этого никаких усилий: всё досталось мне даром, по факту моего рождения!!! И даже ребеночек взялся сам… Я подумала ещё раз: как же хорошо быть девушкой!!! Даже ребеночка можно родить для себя. И всё-то у девушек получается даром, и по любви…

Мне жаль этого дурака – Господина Т. Он намного больше нищий, чем даже Шелли-Мэлли в молодости. И что, что моя служанка не доедала в детстве и такая маленькая?? И что, что у Господина Т – волоса и мускулы?? Он-то питался нормально и ни о ком не заботился… Но как его изуродовала НЕЛЮБОВЬ!!! Он, бедный, всё ищет любви… И я даже рада была бы, если б он её нашёл, но только не от меня…

Вот, я гуляю по дворам своего города… Сейчас Масленица. Я катаюсь на детской площадке с горки, а потом делаю упражнения с двумя квадратными гирями. Да. Викторианская беременная леди в платье, с животом, как на 8-ом месяце, катается на попе с советской железной горки, и делает жимы советскими калибровочными 20ти килограммовыми гирями. И это – нормально, потому что это – сон…

«Японский националист».
Я – старый японский националист. Я переживаю, что будет с Японией в будущем. Ведь японцы мало рожают, деградируют умственно и морально, становятся изнеженными. Я горько думаю про Европу, в которой ещё хуже, и куда завозят миллионы диких гайдзинов. Мне страшно даже от мысли, что с Японией будет так же!!!
Сегодня праздник. Какой – не знаю. Я почему-то стал наследником бабушкиного дома по отцовской линии. Дом в деревне, на границе двух областей. Недалеко от гор… Но всё это, почему-то, в этом сне – Япония…
За домом большой заросший огород. Он спускается к болоту. Там метров двести – покос на заливных лугах. А дальше – топь с белёсыми стволами мёртвых берёз… А ещё дальше – тёмный, таинственный лес, из которого в детстве приходили оборотни и ночью заглядывали в окно… Они пристально смотрели на меня из тёмного большого окна, выходящего на лес, над которым колыхался изломанный куст черёмухи… А я маленький, будто в меряченье, рвался туда лунными ночами, но бабушка строго запрещала…

Вот, на этот странный праздник собралось много народу – молодёжи.
Собрались они не в доме, и даже не во дворе, а на заросшем заливном лугу с видом на болото и лес… Они веселились и пили много водки из маленьких «шкаликов».
Я, почему-то, пытался их вразумить. Я говорил им скучные вещи. Про здравомыслие, про единство. Про патриотизм и любовь к ближнему; про целомудрие и занятия спортом. Про рабочие профессии, где не хватает рук. Про возрождение японской нации…
Но они не слушали меня. Кто-то игнорировал, а некоторые потешались…
Вот, они уже почти все разделись: кто по-пояс, кто расстегнул рубахи, и принялись целоваться… Одна молодая пара, целуясь, показала мне «фак-ю». Они демонстративно намусорили на покос, и все, натянув резинки, разом принялись трахаться у меня на глазах… Они (и парень, и тёлка), насмешливо смотрели на меня и говорили оскорбления. Они сказали, что плевать они хотели на Японию и на меня, и жить будут в своё удовольствие. Сказали, что они, мол, счастливы, и берут лучшее от жизни, а я – травмированный старый девственник, который сублимирует свою злобу и травмы в мораль и национализм.
Я сплюнул и ушёл с этого праздника…

Вот, я оказался почему-то в квартире другой бабушки, по [материнской] линии. Здесь была ночь. И между комнат была натянута та страшная красно-розовая тюль, похожая на содранную вместе с эпителием человеческую кожу с узором капилляров и вен. Она колыхалась… По углам квартиры было расставлено много бочек, железных и толстостенных. В бочках лежали железки. Вдруг в квартиру врывается брат – он кричит, что идёт бомбёжка!!! Кричит, и пробежал мимо, исчез… А и правда: вдалеке просвистела бомба. Потом другая – бах!!! Сорвала крышу и потолок, и мне открылось звёздное небо с тысячами колючих созвездий… В углах так же стояли толстостенные бочки с железяками внутри – крепкими, которые не сломает даже бомба. А между комнат жутковато колыхалась тюль, похожая на содранную вместе с эпителием человеческую кожу…

Я открыл дверь, и выбежал в подъезд. А в подъезде сиял день. Яркое утреннее солнце нежно струилось сквозь оконную раму. В воздухе летала пыль… Крыша была цела. И вверх, к таинственным квартирам наверху, вела голубая лестница. Но наверху, на верхней площадке, против окна, болталось двое повешенных трупов – того парня и девушки, которые насмехались надо мной на заросшем покосе у болота, за домом бабушки по отцовской линии…

«Музыка».
Сегодня не выспавшийся ехал в автобусе. Это был день затмения, а солнце во мгле облаков мерцало бледным шаром. Снег не падал: он летал и кружил в воздухе, как белые мушки… Весь день был окутан вязкой белёсой дымкой…
И вот, в рычании работающего мотора мне стала слышаться музыка. Это было хоровое пение на непонятном языке, отдалённо похожем на латынь. Пение было неземным, нереальным… На этот звук откликалась каждая клеточка тела. Всё выворачивало, и хотелось выть… Я не знаю, почему получилось так… Будучи уставшим, слышать голоса или музыку в однотонном звуке – обычное явление, оно случалось и раньше. Но эта музыка – была особенной… Может даже, это была не только игра воображения, а взапаравду раскололась реальность, истончённая усталостью и стрессом, и я услышал звуки нездешнего мира… Эта музыка была не человеческая. Не знаю, с чем такое можно сравнить… Какие заклинания и смыслы звучали в ней… Звук может быть оружием. Как инфро, или ульразвук, вызывающий первобытный ужас, или даже дробящий камень. Эта музыка была как оружие… Даже я, давно привычный к явлениям «нагваля», всякой странной и мутной чертовщине, чуть не сошёл с ума от этой музыки… А лилась она долго. Переплетаясь в совершенно нереальные узоры. Не подчиняясь привычной гармонии. В хор стал вплетаться «инструмент», отдалённо напоминающий орган, а потом он за замер на одной жуткой ноте, а хор продолжал петь совершенно нечеловеческими голосами нечеловеческие смыслы…
Закончилось это лишь когда я вышел из автобуса.
Вспоминая это, не могу однозначно сказать, что это было.
Весь тот день был довольно странный и …
Это музыку слышал только я. Теперь не могу её ни воспроизвести, ни вспомнить в памяти. Но легко вспоминаю то ощущение – когда будто выворачивает каждую клетку, и хочется выть, не от горя, не от боли, не от радости, а просто что-то безудержно льётся изнутри наружу, что-то первобытное, от чего избавляешься… это болезненно, но словно бы очищает…
Эта музыка не похожа ни на какую реальную, из слышанной мной. Но чтобы хоть как-то привести аналогию, назову песни французской мелодик-метал группы Оххо-Хоох, и некоторые классические произведения – но и они совершенно не похожи на услышанное мной в день затмения…

«Путь обвалился».
Поехал на запад. Куда-то в сторону Литвы. Во сне география другая. Хотя – тоже леса. Сосновые, в основном… И реки. С крутыми берегами. Почти скалистыми. Но скалы — не камень, а глина.
Садился в сером советском городе в поезд. Или в электричку…
Я ехал на встречу с какой-то девушкой. Не вспомню образ. Что-то тюлево-гжелевое, кисельно-нафталиновое… Она жила в бедной запущенной трёхэтажке на окраине лесного промышленного посёлка.
И вот, электричка приехала… На эту станцию.
Везде сосновый лес, и берёзовая поросль. Перпендикулярно жд, в посёлок ведёт просёлок. Глинистая колея. Сейчас сентябрь. Или аугуст. Чуть желтизна, и трава сухая. Ветерок…
Иду. Огибаю заброшенные бетонные строения. Ведь это – промышленный посёлок. Дальше — улица… Старые избы на пригорке… Тоже всё пустует. Ветер… Тоска…
Вот, расступился лес, а впереди – градирня. Громадная. Заброшенная. С неё падают куски бетона и шифера… На верху её бродят фигуры. Люди. Но, сопоставив размеры градирни, леса – это – гигантские люди. Метров 10 ростом. Они медлительные, как все великаны, и – в рабочей одежде. Работяги. Один из них, похожий на цагана, бородатый, кричит мне: «эй! Нельзя сюда!» Ко мне поворачиваются и другие великаны. Ещё двое работяг. Один с длинным носом. Другой – с курносым. Оба русские. Тоже кричат: «нельзя сюда! В обход!» И обрушивают громадные куски конструкций вниз…
Я иду назад. Ищу другую дорогу к дряхлой кирпичной трёхэтажке, где живёт тюлево-гжелевая незнакомка. Но дороги туда нет. Дорога одна. В обход градирни. Но я пока не знаю об этом… Да и не особо стремлюсь к той девушке… Хотя дорога живописная. Загадочная. Что там, за градирней?? Какие-то высокие, загадочные конструкции, а за ними – сосновый лес, и солнечно-туманное марево…
Вот, я вернулся опять к станции. А от станции ведёт ещё одна тропа. Она не перпендикулярна, а параллельна железной дороге. Иду по ней… Тропа лесная. Кругом – молодая поросль осин, ольхи… Темно. Сыро… Мне не особо нравится эта тропа. Но другой нет. А лес вне тропы – непроходим…
Вот, через час я прихожу на большую поляну, а там – тоже промышленный посёлок в лесу. Но другой. И совсем покинутый, зато ещё больше первого. Целый городок. А я вдруг отделяюсь от тела, вокруг меня размывается пространство и время, и я вижу давно умершую незнакомую бабульку, как она поднимается по лестнице многоэтажного старинного дома, а ей говорит голос из прошлого: «осторожно! Лестница может обвалиться!» Бабулька вздыхает. «Чего мне уже бояться??» — и печально понурив голову, шагает выше…

«Восьмиголовый армянский принц».
В подвальном помещении торговали топорами Fiskars. А невдалеке, на окраине, располагалась выровненная глинистая площадка, окружённая старыми ивами. За ней – ветхий деревянный терем с резными наличниками, пылью и тюлью на окнах. В тереме несколько лет назад родился восьмиголовый армянский принц. Вскоре после рождения его убили – задушили вроде, а всем выдали, что он умер сам. На глинистой выровненной площадке, с краю, у ив, следы свежей глины комками. Красной глины. И белой глины. С камушками и окаменелостями. Там работала бригада… Сперва начальник приказал выкопать колодец глубиной 10 метров, а потом приказал (когда колодец выкопали и обсадили кольцами) – его засыпать. Зачем – неизвестно. Но, возможно, эта история как-то связана с восьмиголовым армянским принцем…

«Благородный разбойник».
Я искал жильё. Мне было очень холодно и грустно. Я был чужим в тихом городе, где много рек и белых пароходов. Меня привлекали разные объявления, но везде зависал компьютер, или не было интернета, или не было межевания, или что-то ещё. Пешком я дошёл до границы Челябинской области и Башкортостана, где в бурзянских лесах свой отряд собирал разбойник. Он был опасный и хотел везде установить свою власть. Но он не убил меня, а дал денег, и сказал купить дом там-то и там-то, в Нижнем Новгороде…

«Высшая мера».
Меня садят на электрический стул, намазывают макушку холодным гелем. Мне говорят, что я должен выдать им труп Че Гевары. Я знаю, и не знаю, чего они хотят от меня – одновременно. Стул стоит на каменистом пустыре, обнесённый сеткой-рабицей. Прохладно, серо, ползёт туман… Мне очень страшно. Потому, что я читаю мысли одного из палачей, и он хочет (и сделает что-то), чтобы на электрическом стуле я не умер быстро, а долго поджаривался…

«Дом».
Хожу вокруг очень плотного и крепкого, небольшого дома. Дом кирпичный. С толстыми стенами, шиферной крышей, и всё в нём пригнано очень плотно. «Тепло будет в таком доме зимой» — думаю я. Возле дома колодец. Под ногами жухлая трава и осколки камня, или бетона. Дом безмолвен. Окна закрыты щитами. Вокруг поросль леса, хотя всего в 50-ти метрах проходит жд. Вдруг, ко мне подходит крупный толстый мужчина. Он говорит: «ты бы хоть на виду всех не грабил!» Я растерялся. «Я не граблю» — отвечаю. Мужчина показывает на мои руки. В моих руках откуда-то взялась лопата Фискарс. «Нет-нет» — говорю я. — «Это – выкапывать камушки. Не здесь. Я принес лопату с собой». Мужчина говорит: «Да ладно… мне нет дела до того, что ты делаешь…» Я говорю: «Я не грабитель! Я приехал посмотреть дом снаружи, он выставлен на продажу». «А-а-а…» — протянул мужчина…
А я вспоминаю, как ехал сюда, как до этого шёл утром по давно знакомой дороге с окаменелым деревом под ногами, которая была на родине. Но здесь был другой город – почему-то Владимир… И в стороне от этой дороги текла река…

«Баталия».
На вокзале Смоленска случилась битва армии Наполеона с дружинами английских конунгов 10-го века. Сновали менты – но они боялись подойти. Все думали, что победит армия Наполеона – но их мушкеты оказались бесполезны в тесных зданиях вокзала, и кельтские воины, дикие и яростные, легко убивали французских солдат в ближнем бою…

«Простатит-утки».
Почему-то приснилось, что я снял двух фигуристых простатит-уток. Мы пришли в тёмную жутковатую комнату – как будто в какой заброшке. А простатит-утки превратились в двух зелёных лягушкообразных чудовищ, но с сиськами и ляжками. «Так даже лучше!» — сказал я…

«Падение».
Над прекрасной рекой мост. Мост горбатый, как радуга, из белого камня. Высокий!!! Он говорит: «полезли по мосту!»
«Нет-нет» — отвечаю. – «Мне никак нельзя! У меня по судьбе риск падения – нельзя мне рисковать…»
А он полез один. Сорвался с самой середины… Он упал, и ноги его в такое превратились… страшно. «Тебе больно??» — спрашиваю я. «Нет…» — Отвечает. И правда, по глазам его кажется, что ему не больно, но как страшно смотреть на его ноги…
Напротив, под мостом, кабинет врача. Врач грузный и бородатый. Он закатывает рукава, и вкалывает ему в то, что осталось от ног, жёлтую жидкость, похожую на гной…

«Последний штурм».
Во сне переехал в другой регион – куда-то очень далеко. Вот я иду, и переполняет меня щемящее чувство – будто старый друг ворвался в мою жизнь. Всё потому, что природа здесь так похожа на мою покинутую родину…
Люди привязываются к людям. Мне же не к кому возвращаться, и не о ком тосковать… Но будто корнями привязан я был к родной земле – её неповторимой природе… Её энергетике, геологии, почвам, деревьям, климату, и отчасти – истории. Но стала для меня моя родина Разрушенным Храмом для Левита; стала Косовым Полем для Серба… И вместо дома моего – теперь Стена Плача, и чужие Храмы на той земле; и Берлинской Стеною обернулись Уральские горы…
Мне не вернуться туда…
Но плохо мне на чужбине – с её другим грунтом и небом, другим лесом и травами… И главное — отсутствием светлых воспоминаний молодости – моего святого детства, наивной первой любви… Ничего этого нет и уже не будет на чужбине…
Но регион, куда я переехал во сне, до слёз напомнил мне родину. Вот иду – ковыльные гривы… И ветер нисходит с грозовых облаков… Развевает волосы и ветровку. Роща белых, будто омытых берёзок качается, и баюкающий шелест струится, будто вода… В стороне деревня покинутая – избы чёрные накренились, и тополь старинный пьёт соки земли… А впереди — горный кряж – древний, как мир, покрытый пятнами сизого лишая… Будто это Нурали, или Алабия… А может, где-то за Юрмой… Но я знаю… это не так. Место это, где-то на Русской равнине. А точнее – всего лишь во сне…

Вот, ко мне в дверь ломятся человек пять. Я вижу среди них своего брата в глазок… Он толкает, и хлипкий замок ломается. Они вваливаются все ко мне. Я говорю ему: «придурок, ты зачем сломал замок??»
Вот, я оказываюсь в подъезде родительского дома, где между 3 и 4 этажом сделана «застава», и кормлю в подъезде из миски кота… Потом брат (ему здесь лет 13), читает мне свою книгу, и я удивляюсь, какой же он умный, и в то же время душный… Я хочу сбежать, сбежать!

И вот, я вижу штурм Ля Рошели, и я как бы раздвоился. Я Первый – нахожусь среди штурмующих. Я Второй – засел в крепости Ля Рошель вместе с ещё двумя смертниками. Нас поливают картечью и пушечными ядрами – это просто вихрь смерти! И мы втроём обречены… Внизу, среди штурмующих — король, Кутузов, и мой брат (уже взрослый) – и у брата мудрый индийский учитель. Они посоветовались о чём-то, и решили дать страшный, небывалый, всесокрушающий залп из всех орудий по руинам Ля Рошели!!! И вот… ФАЙЙЙЙЕЕЕРРРР!!!
Далее кадр замылила цензура…
А я знал… только за кадром… что трое оборонявшихся не дождались залпа, и повесились на стенах, но вместо тел я увидел только три подвешенных лоскута чёрной ткани, которые изодрало в клочья шрапнелью…
Я Первый перестал выходить на связь…
Я Второй – ходил среди победителей: они были озадачены, и они не видели меня. Мудрый индийский учитель, с лицом того типа из Конан-Варвара, подарил брату чёрную шкатулку…

«Ныробская дичь».
В Чердыни у самого края жила бабка-людоедка: за её домом ничего не было. Там начинался Лес. В лесу выли волки, бродили зеки, и турецкие разбойники. А ещё, в этом лесу стояли бочки. Очень много бочек с мясом…

«Клёновск-2».
Всё началось с выступления комика на местном фестивале. Ведущий объявил, что этот комик из города Клёновск-2. «Волгоградской Воркуты», как он сказал. На немой вопрос зрителей ведущий добавил, что Клёновск-2 – промышленный, и очень депрессивный городок в Волгоградской области.
Мне стало любопытно.
Вот, я сел в поезд и приехал в Клёновск-2.
Меня встретило злое солнце. Пыльное. Безкомпромиссное. От него плавился асфальт. На выходе из вокзала простиралось огромное, до самого горизонта, открытое пространство, на котором то там, то тут, высились козловые краны, какие-то башенки с призрачно горящем наверху пламенем; медленно двигались странные механизмы, с лязгом протягивались вагоны, торчали ржавые трубы…
На другой стороне располагалась улочка страшно облезлых четырёхэтажных сталинок. Оказалось, это не сам город. А микрорайон «Привокзальный». От него до города несколько километров по асфальту…
Иду… С неба изливается солярная энергия. Я грею кости. Солнце жестокое, сухое; небо белёсое, пустынное… Лишь полоска перистых облаков, призрачно-золотистая, пересекает небо – бездонное, космическое… Вдоль дороги овражистая степь до горизонта. Какие-то терриконы, отвалы… В степи много оврагов и балок. В них редкие берёзки, сосны… У дороги и в оврагах немало поваленных сосен – они высохли, окаменели за многие годы. Качается ковыль, сухой, как порох… За годы жизни у Волжских истоков, среди сырости, вечно пасмурного неба, болот, еловых лесов, высокой, часто ядовитой и жгучей травы – борщевика, крапивы; среди напитанных влагой грунтов, гнуса, сырого тяжёлого воздуха и отсутствующего горизонта – я истосковался по этой пустынности, сухости и оголённости. По этому злому сухому пустынному солнцу…
Вот, за горизонт убегает высоковольтная ЛЭП. Минуло полдень. Степь окрасилась золотистым. Легли первые тени… Ближе к закату я пришёл в сам город…
Сперва моему взору открылась пустынная заасфальтированная площадь, примыкающая к ЛЭП, каким-то индустриальным развалинам, утопающим в кустарнике, и безлюдному бульвару, вдоль которого зажглись разбитые фонари… Там дальше – был детский сад… И мне так напомнило это место мой детский сад из детства, что я подумал, что остаток своей жизни проведу в Клёновске-2… «Тут очень дешёвые квартиры» — в числе прочего говорил ведущий…
Вот и сам город… Жилые массивы. Вечереет. Вдалеке залаяли собаки. Из степи дохнуло холодом… Здесь оказалось много домов. И все дома – старые сталинки. Бараки, или четырёх, пятиэтажки. Все эти дома обшарпанные, зловещие, хранящие тайны. Мне вспомнились фото посёлков Воркутинского кольца, Халмер-Ю, Верхнемезенска… а ещё Аркалыка в 90-ые… И образы вымышленного города Траумштадта – Гофманских копей – из моей старой книги…

Я зашёл в подъезд. Лампочка мигала и мерцала голубоватым… Слышался нездоровый кашель. Я узнал вдруг, что в этом городе живут только больные, доживающие свой век люди, и его экология отравлена. Вроде там в конце коридора жили чахоточники. Я поднялся на второй этаж. Там был длинный тёмный коридор. Все двери в нём вели в туалеты. В одном был запер кто-то… Слышались характерные звуки, тяжёлое свистящее дыхание, срывающиеся на хрип… На полу блестела чёрная слизь… В огромное окно подъезда, в стеклоблоки, бликами струился свет разбитого фонаря и скреблось дерево… Я поднимался выше. Лестница узкая, всего полметра, вся покрытая слизью, какими-то бинтами с гноем, и без перил. Наверху мне стало страшновато. Я подумал, как же тут ходят больные люди… Вдруг, внизу раздался громкий крик, и зажёгся яркий свет. Раздался топот многих ног. Я быстро сбежал вниз, а там, в фойе, горел яркий свет и собралось много народу. Двое бледных и уродливых полицейских держали под локти тётку лет сорока. Все остальные люди были больные старики – чахоточники и лепрозорики. Один из них харкал кровью и выблёвывал зубы… Его увели. Все говорили про труп и пистолет, но я не видел ни того, ни другого… Мне объяснили, что эта сорокалетняя тётка, которая выглядела здоровой, убила из пистолета больного старика. Её увели… У неё было такое лицо, будто она не жалеет ни о чём. А я подумал: «как же противоестественно это, когда женщина убивает и делает зло…»

«Фуфло».
Она не говно. Она – фуфло.

«Глаз на письке».
Приснился злой глаз на письке.

«То самое место».
Приснилось ТО САМОЕ место…

«Страшно, выключай».
Синие жабы преследуют Флибертиджаббета с рожей Педобира…

«ЧШ».
Утончённые и бледные п-о-с-л-а-н-н-и-к-и, одетые в чёрные сюртуки и чёрные шляпы; каждый с алой розой в руках и алой ниточкой на запястье, пытались обратить в свою «веру»…
Многие обратились.
А я уже знал, что это за «вера»…

«Они разрушают хижину под утро…»
Конец октября. Вечер – сумерки после заката… Мне надо идти через Страшный Лес. Смотрю с опушки – лес берёзовый… с высокой, сырой, повялой травой… Кажется, его можно пройти… Но кто-то внутри меня качает головой… «Это не просто…» — говорит. – «В этом лесу умирают…»
Холод пробежал по спине. Да. Я знаю… В этом лесу волки. Они — как чудовища. Они — разрушают хижину под утро…

«Чертовщина».
Собака сбежала вниз по крутой лестнице, чтобы покакать, я за ней, и мы потеряли из виду наше жильё. А я не закрыл дверь. Мы быстро вернулись. Но на свежем снегу я увидел чужие следы. Детские босые следы, частые-частые. Они взбирались на крышу по нависающим снежным сугробам, не разрушив их, и совершенно не проваливаясь в пушистый снег…
«Опять какая-то чертовщина» – подумал я, и стал проверять ключи и документы, всё ли в порядке, и ничего ли не пропало…

«Салюты юности».
Я студент. И сижу с другими студентами в кабинете колледжа. Светло. И на сердце легко и радостно. Учительница по биологии дала нам задание – изучить под микроскопом сперматозоиды. Вот, мы все посмеиваясь, принялись дружно мастурбировать. И вот, у всех разом, как салют на праздник, вылетели сонмы сперматозоидов! Они были крупные, как опарыши, и быстрые, как головастики. Они стремились убежать, а мы собирали их, клали под микроскоп, и изучали…

«Вернули…»
В новых горах холодно. Ветреное плато, и меркнет солнце… Идут орки. Они заблудились и злы на своего предводителя… В уютном городе, вместе с девушкой-фанаткой-Японии, мы пристраивали собаку. За собакой приехал мужчина в автомобиле. Но спустя два дня он вернул её – потому что собака не приучена жить в квартире и ссыт на пол…

«Пункт назначения».
Прохладным весенним утром выхожу на балкон. Там в ящике лежат груши «Нежность» и зарядник от ноутбука. Съедаю две груши – сочные, освежающие, медово-сладкие… Вдыхаю прохладу… Беру зарядник, и в комнате включаю ноут. Там я смотрю авито – объявления продажи домов. Но мне ничего не подходит. Везде дорого, есть соседи, или неудобно добираться. А потом вдруг я захожу на свою старую страницу ВК, и мир вокруг меняется…

Вот, я в светлом подвальном помещении с группой студентов. Их лица сосредоточены, но и вдохновлены. Мне передали письмо от одногруппника-очкарика. И вот же он рядом – подмигнул мне! Потом мы передавали из рук в руки по кругу мягкую игрушку: её сшила одна девушка -грустная блондинка. Пройдя несколько кругов, игрушка незаметно пропала… А мы оказались в таинственном помещении, похожем на громадный многоэтажный дом, в котором обрушили все перекрытия, оставив только внешние стены, крышу, и страшные, узкие лестницы, ведущие под самую крышу… Все девушки полезли туда… Там были подвешены ржавые торчащие прутья и крюки – части конструкций. Зачем-то их надо было достать…

А мы с одногруппником пошли в тёмный зловещий коридор, освещённый только у входа керосиновой лампой… Стены коридора были из брёвен: на них висели цепи, хомуты, косы-литовки… Этот коридор напоминал ход на туалет в доме бабушки в деревне…
«Дальше – сам». – тревожно сказал одноруппник.

Иду, продираюсь… Висит какая-то мешковина. И тут – спуск в черноту, но я увидел колючие звёзды… Это выход. Только не было туалета – было зловещее колышущиеся в абсолютной тьме пространство, под пульсирующими звёздами… Потом я стал различать очертания, увидел заросли крапивы до горизонта, изгиб чернильной реки, и могильный холмик, прокрытый жестью… Я поднял жесть. На холмике лежала педаль велосипеда… «Это могила Иисуса Христа.» — прочитал я на камне…

Я снова оказался в квартире прохладным весенним днём, ел груши-нежность, и сидел в интернете, в старом добром «Дуровском» ВК… К окну прилетело много ласточек… А я перенёсся в марево-ветреное лето, в святую глушь… Мы были вдвоём с ботаном-одногруппником. Держали в руках карту, где обозначена заброшенная узкоколейная жд, ведущая на север, в болота, в тревожно-зелёное море мелколиственной тайги… Мы стояли на этой жд. В траве угадывались ржавые рельсы. Мы хотели снять их и сдать в чермет. В самом конце дороги, слева, на северо-западе, в тревожных, сырых, вечно-шелестящих лесах была деревня. А точнее – одинокий дом. Дом моей мечты…

«Приснилось очередное дерьмо с участием родственников».
(Данный текст рекомендуется к прочтению всем психиатрам).
Стало во сне совсем плохо – все отвернулись, нагадили, и жизнь зашла в тупик. Дедок швырнул в меня издалека монетами, и, не целясь, попал в лицо. Я швырнул в ответ, прицелившись, но промазал. Всё ясно… Ведь архонты Инферно назначили меня на роль жертвы. А его – на роль баловня. И силы мира помогают таким, как он, даже в мелочах. И терзают таких, как я. Но эти силы – это не Бог. Это – противоположность Ему… Точнее – «Свет Бога, пущенный по «Кишкам», иссякая, становится нечист, и питаемое им, рождается зло…»
Короче, я беру старинный пистолет, и стреляю себе в подбородок. Но выстрел оказался слабым! Он только продырявил и сломал мне челюсть. Я нашёл решимость выстрелить повторно… Но второй выстрел только окончательно разворотил челюсть, пробил гайморовы пазухи, так и не достав до мозга… Тут врывается бабуля. Она завизжала. За ней дедок. Они злы, ненавидят меня, что доставил им такое неудобство. Кудахчут, кричат, вызывают врача. Бабуля говорит, мол, нашу соседку давай зови! …ову!

Приходит …ова. Она осматривает раны. Она хотя бы не презирает меня и не ненавидит – она просто врач и ей меня даже жалко…
Я говорю: «не вызывайте мне психушку! Там не вылечат меня! У меня собака. Единственное существо, которое я люблю, и которое любит меня… Подумайте сами… Если я решился выстрелить в себя при живой собаке, то что будет, если меня упрячут в психушку, а собака окажется в приюте или на улице, и умрёт там от горя? А она умрёт без меня, это факт… Вы типа желаете мне добра и хотите вылечить? Подумайте, как вы вылечите меня, убив собаку, которая мне дорога, как вам – ваши дети!!! Если она умрёт – я точно убью себя, а может, и других… Я очень боюсь, что она умрёт раньше меня, и не от старости. А вы не боитесь так же за своих детей?!!! Как я вылечусь, если в моё отсутствие собаку выкинут на улицу, и она будет умирать, и умрёт?! Подумайте, прошу вас. Не вызывайте психушку. Я обещаю ничего не делать с собой… Ведь жива моя собака, и я буду жить ради неё… Ведь только ради неё я уже жил все эти 8 лет. Я уже пожалел о выстреле. Больше этого не повторится…»

…ова смотрела на меня сострадательно. Она обработала рану. Она, кажется, поверила мне. Но боюсь, мне всё равно от них теперь не отвязаться, и они вызовут психушку, и собака тогда погибнет вперёд меня… Они убьют и её, и меня. Думая, что делают добро…
Но я пытаюсь выиграть время,
чтобы сделать
«третий выстрел…»