Пришествие

— Товарищ капитан, подозреваемый по заявлению церковнослужителей о богохульстве успешно задержан оперативной группой в Храме Христа Спасителя и полчаса тому назад доставлен в отделение для выяснения личности и допроса. Прикажете заводить?

Молоденький, рыжеволосый, вечно щурящийся, точно подслеповатый мартовский кот, младший сержант полиции скороговоркой выпалил свой короткий доклад, едва успев приоткрыть дверь в кабинет к своему начальнику. Выслуживается, шустрец, повышение хочет. Ну-ну, посмотрим-посмотрим.

— Заводи, Калистратов, — разрешающе махнул рукой капитан полиции Христенко, откладывая в сторону бумаги. — Предварительный допрос проведём здесь, чтобы лишнее время на оформление на него не тратить.

«Ох, и замучили же нас эти попы со своей защитой чувств верующих!» — мелькнула в голове у капитана назойливая мысль. «Чуть что не так — теперь сразу на нас сгружать стали. Вы, дескать, там разбирайтесь, степень вины этих неверующих определяйте, а мы дальше службы свои вести будем, вашей душе помогать. Но отпускать виновников просто так на волю даже и не вздумайте! А куда их ещё девать-то? У нас тут каждый второй по факту — атеист, а каждый третий из верующих — лицемер, каких ещё поискать надобно».

— Заводи! — выглянув в коридор, выкрикнул Калистратов, и двое конвоиров послушно завели в комнату закованного в наручники человека и послушно усадили на стул перед капитаном, сами встав по бокам.

Цепкий, привыкший оценивать людей с одного беглого взгляда, взгляд капитана Христенко нехотя скользнул по подозреваемому, остановившись на глазах. Славянская внешность, лет тридцать пять — сорок, верхняя одежда из кожезаменителя, джинсы, мозоли на руках, светлые волосы. С виду совершенно ничего необычного, классический рядовой трудяга, скорее всего мигрант, которых в Москве, особенно после открытия границ с Украиной, — сотни тысяч. Вот только глаза… слишком уж живые, слишком уж добрые, что ли.

— Вам объяснили причину вашего задержания и процедуру проведения допроса? — капитан Христенко сощурил глаза, направив свой взгляд точно луч на лицо подозреваемого в попытке прочитать по выражению лица его мысли.

— Да, в общих чертах, — доброжелательно и спокойно ответил задержанный. — Я готов побеседовать с вами.

— Это не беседа, а допрос в мягкой форме. Скажите спасибо, что не держим вас в комнате для допросов за бронированным стеклом как особо опасного. Там условия не столь радужные, уж поверьте мне!

Задержанный улыбнулся и словно кивнул в ответ.

— Благодарю за проявленную доброту.

— Итак… — капитан немного порылся в груде лежащих на столе бумаг, отыскивая нужную папку, ручку и диктофон. — По протоколу…

— Что бы вы хотели узнать? Я не приносил зла никому из вас или обращавшимся к моему небесному отцу в храме.

— Зло, добро — всё это очень относительные понятия, особенно в наше время. А вот статья за богохульство, которая вам сейчас светит — это, уж поверьте моему опыту, вполне конкретная и осязаемая вещь. Итак… — капитан скользил глазами по строчкам текста недавно заведённого дела. — Свидетели из числа прихожан утверждают, что вы вели себя в храме неподобающе, не по канону, очень звонко и на весь храм прочли молитву «Отче наш», а также призывали, цитирую, «явить себя делами истинными, отцу моему небесному угодными, а не словами и песнопениями вам навязанными». Вы где таких слов-то понабрались? В соцсетях тренд нынче новый пошёл, что ли?

— Я говорил только то, что должен был, от души своей. Напомнил людям о сердечной молитве и…

— И занимался богохульством, ты хотел сказать?

— Я не произнёс ни слова лжи.

— «Сын Человеческий, отец мой небесный, прошёл путь по земле к Небу, дабы в означенный срок свершить суд над нею и обитателями её, и разделить род человеческий на зёрна и на плевелы…» — а это что по-твоему? Экстремистские высказывания, чуть ли не призывы к терроризму! Где сейчас твой отец? Мы и его доставим в отделение, если потребуется — пикнуть не успеешь!

— На небе, — уверенно ответил арестант.

— Твою ж мать!

Этот человек начинал действовать капитану на нервы. Похоже, не видать ему сегодня быстрых признательных показаний и оперативного закрытия этого дела, как своих майорских погонов.

— Прошу, не возводи хулу на мою мать. Тяжко будет творящим подобное.

— Угрожать мне вздумал, сопляк? — капитан резко встал и вплотную подошёл к арестованному, смерив того взглядом. Однако что-то неуловимое во взгляде того человека всё-таки перебороло вспыхнувший было в полицейском гнев.

— Умер, ты хочешь сказать?

— Ушёл в лучший из миров.

— Понятно, — успокоившись, капитан Христенко неспешно вернулся за свой рабочий стол. — Иносказательно говорить любишь, значит. Ну ничего, и не таких видали.

— Можно мне испить воды? — между делом спросил стоящего чуть поодаль сержанта Калистратова арестованный.

— В вино, никак, превратить её вздумал, Христос самоявленный?! — хохотнул сержант. — Нам на службе употреблять не положено!

— И я не предлагал вам. В тот же раз семью нищую порадовать хотел.

— А мы чем тебе не вышли? У нас ведь тоже, знаешь ли, после всех этих реформ и сокращений зарплаты, знаешь, как подсократили? Может, ты того… применишь силы свои великие и спасёшь наши заблудшие зарплаты и души? — иронизирующий над арестованным младший сержант, казалось, заразил улыбкой даже своего начальника, потому что и тот негромко усмехнулся себе в усы.

— Ну, артист! — хохотнул капитан. — Кем работаешь, артист? Клоуном в цирке, небось?

— Спасателем.

— Твою ж… дивизию. И каким же? Души наши спасаешь, небось? Мало смертью своей в прошлый разок спас, надобно полагать?

— Отец не посылал меня на смерть. Убийцы мои оправдать себя хотели в поколениях грядущих.

— Кем работаешь, спрашиваю?!

— Спасателем. В МЧС.

Капитан невольно присвистнул.

— Давно?

— Недавно. После переезда.

— Что же ты тогда по храмам-то бегаешь, ежели спасатель? Из огня вынимать людей живьём должен и у воды расступиться перед тобой требовать!

На этот раз уже сержант Калистратов невольно хмыкнул себе в кулак после этих слов своего начальника.

— Долго не узрят неверующие чудес ныне. А, узревши, не поверят.

— Ты мне зубы здесь давай не заговаривай! — Лицо капитана вновь приняло суровое выражение. — Почему прихожанам в храме мешал своими молитвами? Почему с них пример не брал?

— Не молитвы творили они, а требования. Не может отец мой дать того, что просят многие, тем, кто не заслуживает.

— И кто же заслуживает, любезный? Мы тут те ещё грешники, знаешь ли. С нашей-то работёнкой грех не испачкаться.

— Дети и непорочные.

— Гхм… — ответы этого задержанного, несмотря на всю свою странность, в чём-то начинали казаться капитану Христенко всё более и более осмысленными, не настолько безумными, что ли, каковыми смотрелись поначалу. Но заявления, показания прихожан…

— Одну из прихожанок храма зачем ограбить пытался, руку к её животу протянул в толпе? Я про ту, которая беременной была. У нас и от неё на тебя заявление лежит.

— Ребёнок при родах больным бы родился, и мать оставила бы его одного. Я спас обоих, исцелив его.

— Гха! — от неожиданности капитан поперхнулся своим утренним чаем с кренделем. — Вот это поворот! Тоже предложишь нам в это просто взять и поверить?

— Через десять дней поговорите с ней — она поймёт и изменит показания свои.

— Это значит, что ты задержишься в одиночной камере как минимум на эти десять дней.

— Как будет угодно моему отцу небесному.

— Почему нищим на выходе подаяние не подал? Разве не этому учил нас тот самый Иисус, за которого ты тут себя сейчас совершенно безуспешно пытаешься выдать? — капитан вновь сощурил глаза, внутренне радуясь удачно придуманному хитрому вопросу.

— Неудачный вопрос это, — подняв светлые глаза на капитана полиции, мягко ответил закованный в наручники молодой человек. — Не нищие они, а попрошайничающие. Отец мой дал им руки и голову, но труд стал им в тягость. Тратят милостыню на пагубные привычки свои без стеснения. Не в силах помочь тем из них я, кто себе помочь не возжелал.

— Мысли мои читаешь, самозванец? — мысленно проговорил про себя капитан, вперив свой взор на этого не пойми кого.

— Торгующие именем отца моего самозванцами сделались! — твёрдо и вслух, точно ответив на тайный вопрос, произнёс арестованный.

— Вот как оно, значит… — капитан неспешно водил ручкой в воздухе, не зная, что записать на бумагу. — Вот оно, выходит, как…

— Я не причинил вреда ни единой живой душе. Вы причиняете его друг другу сами, и закон отца моего наказывает ваши судьбы и тела за деяния подобные.

— Ну… А один-то ты почему тогда в храмах проповедуешь? Где избранные твои, апостолы всяческие? — решился вмешаться в переставший походить на допрос диалог младший сержант Калистратов, но арестованный молча поднял на него свои наполненные грустью глаза — и точно иномировая тень на мгновение закрыла его светлое чело — а затем медленно отвёл свой взгляд и вздохнул, так ничего и не ответив.

— Что… будем делать с ним, товарищ капитан? — переминаясь с ноги на ногу и явно ощущая себя не в своей тарелке, точно прихожанин со своим уставом в чужом храме, вопросил сержант, глядя, как капитан всё ещё неспешно, точно по инерции водит шариковой ручкой в воздухе, словно мысли его витали в этот момент где-то очень далеко, и он пытался окончательно разрешить один очень важный для самого себя вопрос.

— Снимите с него наручники, — наконец отдал распоряжение Христенко. — Я сам провожу его до камеры.

— Но, товарищ капитан…

— Выполняйте!

— Есть, выполнять! — произнёс напуганный резким тоном капитана Калистратов, махнул рукой двоим стоящим рядом конвоирам, снявшим с арестованного наручники, и оперативно вышел вместе с ними в коридор, продолжая что-то бурчать себе под нос.

Спустя минуту стук их шагов затих в лабиринтах коридоров. Арестованный по делу о богохульстве по-прежнему сидел на стуле, не предпринимая попыток к бегству.

— Благодарю, — мягко ответил он. — Ты хотел мне кое-что сказать…

— Дочка у меня… маленькая, — с зажёгшимся надеждой и наполненным мольбой взглядом смотрел на арестованного капитан. — Болеет… тяжело. Это мука… для нас троих. Помоги, прошу тебя, если это и вправду ты… Вылечи её!

— Тебе нужно рассказать своей жене о прошлом, — твёрдо ответил подозреваемый спустя несколько секунд.

— О чём, о ней?

— Да, об измене. Помирись с женой своей. Простите друг друга. Тогда выздоровеет ваша дочь.

— Сама по себе?

— По воле отца моего.

— С… спасибо.

Арестованный в ответ только молча кивнул.

— Ты ведь понимаешь, что мне придётся отправить тебя в одиночную камеру до выяснения обстоятельств с попыткой кражи? Была бы моя воля — отпустил бы тебя прямо сейчас. Но такой у нас распорядок, регламент, правила… чёрт бы их побрал!

— Понимаю, — ответил арестант. — Не беспокойся об этом. Веди.

С этими словами он ободряюще положил руку на плечо капитана, и в это самое мгновение словно волна силы прошлась по его духу и телу, вновь возвращая силы, желание жить, надежду на спасение собственной дочери и, быть может, хоть самую малость — веру в чудо.

— Веди! — повторил арестованный.

* * *

В эту ночь тот, кто прошёл свой путь по Земле две тысячи лет тому назад под именем Иисуса Христа, не смыкал своих глаз.

— Отец мой! — вопрошал он звёздные небеса. — Почему ты дал мне тех, кто не может идти со мной?

— Придут другие, — отвечало его духу небо. — Те, кто сумеет преодолеть свою гордыню и свой комфорт.

В эту чистую звёздную ночь Иисус не смыкал своих глаз. Словно райская небесная птица, дух его скользил по Земле, невидимо касаясь душ спящих людей — точно проверяя, кто из них ещё готов, всё ещё ждёт его возвращения.

Эта звёздная ночь всё ещё ждала своего часа.

29.02.2020