Кто уходит первым (Глава 1)

Пролог.

Мы сидели на мосту, вытянув ноги над пропастью. Прохладный ветер пролетал сквозь больничные тапочки. Пальцы ног сжимались сами по себе — тело понимало всё раньше головы.
Марина вцепилась в ограждение: побелевшие костяшки, сбитое дыхание.
— Ну, сейчас мои правила, — сказал я. — Прыгай первой.
— Ты придурок.
Карие глаза — круглые, как пуговицы на старом пальто. В них читалось: «не прыгну». Но тогда балл уходит мне. А при счёте два-ноль игра становится для неё по-настоящему опасной.
— Ну так что? — Я положил ладонь ей на спину, чуть ниже лопаток. Почувствовал, как под тонкой тканью часто и испуганно колотится сердце.
— Я прыгну! — Она вскочила, перелезла через перила. — Прыгну, чтобы убить тебя!
Она выдохнула — длинно, со свистом, словно в последний раз. Упёрлась ступнями в край моста, вытянула руки назад, намертво вцепившись в поручень. На секунду замерла — распятая, с запрокинутой головой.
Пальцы разжались.
Тело скользнуло вниз. Ветер швырнул мне в лицо её шлейф — смесь лекарств, дешевого парфюма, пота и чего-то кисловато-сладкого. Я подался вперед, желая увидеть удар: её белые пряди натянулись в воздухе, словно струны, стремительно набирая скорость.
Долетел визг. Долгий, затухающий. От собственного напряжения у меня в ушах возник плотный, давящий писк.
Я выдохнул. Сердце грохотало где-то в горле. Медленно, унимая дрожь в икрах, я шагнул на ограждение.

Глава 1.

Я сижу на продавленном диване. Он насквозь провонял хлоркой и телами давно не мывшихся людей. Из коридора тянет подгоревшей кашей. Квадратный холл выкрашен в убогий, бледно-зелёный цвет. Если долго смотреть на эти стены, под веками начинает зудеть. Поэтому все психи — то есть пациенты — сидят с поникшими головами. Справа бабка крестит низ батареи. За столиком по центру мужик вылизывает ложку под столом.
Но дело не только в окраске стен. Когда ты в Центре психической реабилитации — то есть в дурке — и тебя пичкают таблетками до состояния зомби, держать подбородок выше плеч невозможно.
Первые две недели я глотал всё, что приносила милая медсестра с лицом старой свиньи.
Это прекрасно, когда в голове тихо и спокойно, как у счастливых идиотов. Но ты начинаешь скучать по людям. Перестаёшь замечать их ущербность. Больше не можешь наслаждаться их слабостью. Мир превращается в сплошной равнодушный фон, как и ты сам.
Ко мне подходит медсестра с улыбкой психа и протягивает руку, будто просит милостыню. В ладошке — маленькое белое колесо.
— Надеюсь, в этот раз вы не ошибётесь и дадите единственное, что нам поможет, — экстази, — говорю я.
Вытягиваю язык, словно порноактриса в конце фильма. Она забрасывает в мой рот таблетку, подносит стакан. Делаю глоток, сглатываю. Вытягиваю язык снова. Она кивает и разворачивается. Языком копошусь за зубами — выплевываю таблетку в ладонь и засовываю её в щель дивана. Внутри уже целая аптека.
Я продолжаю крутить кубик Рубика. Он всё никак не складывается — прямо как моя жизнь. Пластик скрипит под пальцами, квадратики вдавливаются в подушечки, а челюсти сжимаются всё сильней. Кубик стал эспандером. Зубы — тоже. Мне не нужны таблетки, как этим больным.
Я мотнул головой и потёр затёкшую шею. Прямо сейчас передо мной проносится другое белое колесо — Марина. Она разбегается, ставит руки на пол и перекручивается, пока белые волосы скользят по полу. У неё проколоты уши, нос, язык — и я гадаю, где ещё металл под одеждой. Она попала в дурку недавно, в отличие от меня. Я тут уже больше месяца и скоро должен выйти.
Сегодня Марина в маниакальном состоянии: бегает с детской улыбкой на лице, прыгает, дёргает всех, кто попадается под руку. Всех, кроме меня.


Мы познакомились неделю назад, когда она только появилась и носилась по отделению, как торнадо, затягивая всех в свою воронку. Именно тогда я впервые заложил таблетки за щёку.
Я только вышел из кабинета эскорт-друга — то есть психолога. После его трёпа вена на виске пульсировала.
«Если чувствуете признаки агрессии — сосредоточьтесь на дыхании», — сказал мне этот мозгоправ.
Я сидел на диване с закрытыми глазами и глубоко, тяжело дышал. По лицу пробежал холодок, будто махнули веером.
— Привет, я Марина, приятно познакомиться.
Открыл глаза. Лёгкие остановились. Надо мной склонялся ангел с пирсингом. Безумные глаза с длинными наращёнными ресницами втягивали меня внутрь. Белые волосы свисали прямо перед моим лицом, как простыни на верёвках. Тонкие руки она сложила за спиной и улыбнулась — зубы ровные, тоже белые. Слишком много белого.
— Привет, я Крис. — Я растянул рот в улыбке. — Мне очень нравится твоя активность. Настолько, что я бы сейчас намотал твои патлы на кулак и коленом вбивал пирсинг тебе в мозг, пока ты не успокоишься. Но не бойся, я так не сделаю. — Я поморщился и дёрнул подбородком. — У тебя волосы грязные. Не хочу пачкать руки.
Ненавижу приветливых. Ненавижу смазливых. Ненавижу ангелов.
С того момента Марина ко мне больше не подходила.

Подлокотник скрипит под моей рукой. У окна в инвалидной коляске сидит серая женщина с лицом, на котором застыло что-то среднее между скукой и отчаянием. Она провожает взглядом Марину, которая вновь разбегается, чтобы сделать колесо.
— Да успокойся ты уже! Иди лучше к врачу сходи! — крикнула она.
Марина замерла. Медленно, очень медленно повернула голову.
— Закрой рот, — сказала она тихо, почти ласково. — Не зря дочка сдала тебя сюда. Завидуешь, что я ходить умею?
— Что ты сказала?! — Женщина мёртвой хваткой вцепилась в колёса коляски.
Кулаки Марины сжались, ногти впились в ладони. Но в глазах плеснула паника — она поняла, что перегнула. Санитар за стойкой поста оторвался от журнала и приподнялся. Марина перевела взгляд на него. Он смотрел молча, не двигаясь — так смотрят на собаку, которая вот-вот сорвётся с цепи. Этого хватило. Марина разжала пальцы. Санитар демонстративно, лениво потянулся и снова сел.
Марина отвернулась так резко, будто получила пощёчину. Сделала два шага и рухнула на диван в метре от меня. От неё пахло какой-то химией.
— Хочется намотать её волосы на кулак? — спросил я, не отрывая взгляда от потолка.
— В две руки, — ответила она. — В одну — её патлы, во вторую — твои.
— Бывает, — улыбнулся я.
Перед глазами защёлкали кадры, будто кто-то запустил проектор прямо на потолке. Я увидел, как веду её за руку по набережной и мы вслух высмеиваем жалкую обувь прохожих. Потом — кухня. Она швыряет в меня тарелку. Я уворачиваюсь. Мы трахаемся на полу среди осколков фарфора. Ещё позже — я стою в дверях с сумкой, она беззвучно кричит, а по щекам размазывается чёрная тушь. И наконец — она в петле. Человеческое тело, ставшее обычным предметом.

Я моргнул и скосил глаза на Марину. Она гипнотизировала ту же точку на потолке. И я понял: она видит то же самое. Только финальный кадр другой. В её версии в петле качался я.
Как же она бесит. Хочется задушить и сбросить с моста.