Кто уходит первым (Глава 2)

Я вытаптываю следы на песке заднего двора. Солнце пялится сверху, как надзиратель. Санитар стоит у здания и скалится — ему явно нравится работа.
Эскорт-брат мне говорил: «Наблюдение — лучшая техника успокоения». Я наблюдаю. За дыханием. За тем, как трясутся руки. За тем, как пульс бьёт в виски при мысли о ней.
Что-то врезается мне в спину — не сильно, скорее толкает, — и рядом со мной уже стоит она. Марина.
— О чём думаешь? — спрашивает она, находясь так близко, что я чувствую запах больничного мыла.
— О том, что ты меня раздражала ещё до того, как открыла рот, — говорю, поворачиваясь к ней.
— Взаимно, — радостно отвечает она, будто это комплимент. — Я вообще всех раздражаю. Специально.
— Зачем?
— Чтоб им было тяжелее жить. И ещё так выплёскиваю злость.
Я хмурюсь. Меня бесит, как легко она это сказала, разглядывая свои ногти.
— Значит, я сейчас как канализация для твоей злости?
Марина трижды кивает. Я закатываю глаза и показываю ей костлявый средний палец. Она резко прикусывает его. Я тут же выдёргиваю руку из этой акульей пасти, а Марина победно щёлкает зубами.
— Ну нет, Кристина, ты для меня особенная. — Марина пытается обхватить мою руку, но я уворачиваюсь.
Психолог мне говорил: «Заземлись: проследи, откуда идут твои мысли». Я закрываю глаза и сквозь зубы цежу:
— Ещё раз назовёшь меня Кристиной, и я прекращу слушать своего коуча по психике. — Протяжно выдыхаю и продолжаю: — Чем это я особенный?
Марина берётся за подбородок, щурит глаза.
— Люблю людей, лизнувших косу смерти. — Она наклоняет голову, заглядывая в мои открывающиеся глаза. — Расскажешь, как с крыши пытался спрыгнуть?
Меня передёргивает.
— Нет.
— Ну Крис, расскажи.
— Я сказал — нет.
Ветер треплет листья, как Марина — мои нервы. Её волосы развеваются. Санитар уставился на неё, забыв о сигарете. Парень на лавке смотрит в нашу сторону и облизывает губы. А мужик в центре двора держит ложку двумя руками и, посасывая её кончик, двигает головой вверх-вниз. Надеюсь, он пялится на Марину, а не на меня.
Кажется, весь мир следит за ней, пока её глаза пожирают меня.
— Убери от меня свой паршивый взгляд. Я чуть не сдох, прояви сочувствие. — Тянусь помять вновь затёкшую шею.
Она отпрыгивает на пару шагов, будто я замахнулся.
— А чего сопереживать? Тому, что не получилось завершить? Это каким неудачником надо быть.
Я потягиваюсь, забрасываю голову вверх, глядя прищуренными глазами на солнце. Странное ощущение — мышцы расслаблены, и вместо желания вырвать с мясом весь её пирсинг я чувствую, как мой член всё сильнее упирается в трусы.
— И это мне говорит человек с биполяркой. Вы вроде часто мечтаете о смерти. — Я иду куда глаза глядят, она на носочках следует за мной. — Но ты по-прежнему жива. Я хоть попытался. Правда, не совсем я.
— Ты прав. Молодец. — Она молчит. — Я, в отличие от тебя, слабачка. Не целенаправленная, как говорил отец. А ты сделал то, что мы все хотим, но не делаем. Так как это было?
Смех остаётся у неё в груди, не вырывается.
— Какая вы красивая парочка, — говорит парень на лавке, когда мы проходим мимо. — Можно посмотреть, как вы трахаетесь?
Марина оборачивается и подмигивает ему.
— Этот похож на тебя. Такую же чушь несёт постоянно. Мне он тоже нравится, — говорит она.
Инъекция ревности в мой мозг. Я отворачиваюсь.
— Это Ваня, если вдруг с ним не знакома. Из-за него я тут по-прежнему лежу. Ломал ему нос, не зная, что его диагноз — нести чушь без остановки.
Мы замолкаем. Я смотрю на свои смарт-часы — прогулка скоро закончится.
— Так как это было? — повторяет она.
— А откуда ты знаешь, что я пытался спрыгнуть с крыши?
— Ты был пьяный или на трезвую? — Марина ногтем натягивает нижнюю губу.
— Зачем тебе это знать?
— Ну раз спрашиваю, значит любопытно. — Она хлопает себя по лбу, словно я спросил какую-то чушь. — Раз уж начал, говори.
— Я не начинал.
Я хмурю лоб, тру его.
— Сперва наглотался таблеток. Потом вышел на крышу. Чтоб уж точно. Двойной суицид — убить себя и своё эго. Шёл-шёл — и не дошёл. Таблетки вырубили перед самым обрывом.
Смех грянул, как пролетевшая стая чаек. Марина упирается руками в колени — они подгибаются от хохота.
— Бывшая девушка, видимо, видела, как я уходил, и выбежала следом. Вызвала скорую… ЧЁ РЖЁШЬ?
Она садится на корточки, закрывает лицо ладонями. Смех переходит в прерывистый вой. Потом Марина скулит, размазывая слёзы. Губы искривляются. Я сажусь рядом, кладу руку ей на спину. Дрожь её тела отдаётся мне в ладонь.
— Прогулка окончена! — кричит санитар.
Пациенты молча направляются к зданию. Только одна женщина на коляске нарушает тишину: «Плачь, плачь, маленькая сучка».
— Какой ты неудачник, — поднимаясь, Марина вытирает слёзы. — Так грустно и смешно.
— Ты решила сразу посмеяться и пореветь?
— Не знаю. — Она молчит, проводит рукой по влажной щеке. — А чего ты суицид-то устроил? Не взаимная любовь с девушкой? Или с собой?
Она медленно обхватывает мою руку, прижимается к ней. Ветер усиливается, волосы прилипают к мокрому лицу. Не убирая их, она красными глазами ловит мой взгляд.
— Врачи говорят, из-за диагноза. Пограничное расстройство личности. Резаные руки, агрессия, все дела. Катализатором сделали девушку: мол, спьяну вякнула что-то, а мои тараканы устроили экстренный сбор. С её слов, мы выпивали, потом я стал закусывать таблетками, а после и вовсе ушёл.
— Что врачи думают — я поняла. А причина-то у тебя какая была?
— В диагнозе. Врачи установили неверный.
Марина отстраняется и, хмурясь, глядит в глаза.
— А какой верный?
— Не скажу.
Она останавливается.
— Почему?
— Потому что не скажу просто так.
Марина ещё сильнее сводит брови и уставляется на меня. Мы входим в тёмное помещение, нас пересчитывают. Я стою позади и смотрю на завитки её волос. Сдерживаюсь, чтоб не поцеловать в затылок. Чтоб не обнять, закинув руки на грудь. Чтоб не потянуться ладонями к шее и не задушить. Санитары рядом — нельзя.
— Так какой? — шепчет она, оборачиваясь. Глаза блестят. Пробивается лёгкая улыбка.
— Сыграем в игру? Выиграешь — расскажу.
В мыслях она уже закатила глаза. Лицо побагровело. Мои руки наконец впились в её маленькую шею, не пуская кислород к крошечному мозгу. Какая симфония доносилась из её пасти.
— Игра ради такой мелочи? Не стану. — Она выдерживает паузу. — Поднимем ставки?
Пухлые губы, как шторы, раскрываются, обнажая зубы.
Я киваю и начинаю рассказывать правила, придумывая их на ходу.
Она озвучивает награду за победу в нашей игре.
Я цепенею.
Психолог мне говорил: «Эмоции надо высвобождать путём правильной сублимации».
Я кричу:
— Чё, б**?!
Игра началась.
Первый раунд был назначен на ночь.

Лежу в кровати и впервые радуюсь, что луна едкого жёлтого цвета светит прямо на меня и не даёт уснуть. Мой сосед по двухместной палате, Ваня, сквозь сон бурчит: «Я убью тебя».
Смотрю на часы — 00:35. Встаю и подкрадываюсь к смотровому окошку в двери. Санитарка на посту сидит за столом под тусклым светом, положив голову на руки. Она храпит так громко, что полностью глушит звук фильма в своём телефоне.
В нашей дурке контроля почти нет. Как-никак это реабилитация, что-то наподобие санатория: пациенты сами ходят на процедуры, а палаты не запираются. Но по вечерам бродить запрещено. Я приоткрываю дверь, она предательски скрипит, и этот звук отдаётся в голове так, будто мне пилят мозг. Замирая от страха, на цыпочках прокрадываюсь мимо санитарки.

— Джо, я бы так никогда не поступила! — рыдает женский голос из телефона.
— Брат мне всё рассказал, ты спала с ним! — орёт мужик оттуда же.
«Закрой свой рот», — шепчу я мысленно, застыв напротив санитарки.
В этот момент она дёргается. Храп обрывается. Я замираю — в отличие от долбящего сердца. Дышу прерывисто, через нос. Санитарка перекладывает голову на другую щёку и снова засыпает. С трясущимися руками я быстро иду дальше — в туалет в женском крыле.
Захожу в кабинку. Веки тяжелеют. Дыхание выравнивается. Прижимаю пальцы к закрытым глазам.
А через несколько минут — или часов — Мои пальцы сдавливают горло Марины. Я сижу на ней верхом. Она лежит на плитке. Ноги ползают по полу, как черви. Глаза закрыты, руки вцепились в мои — сильно. Она безуспешно пытается вдохнуть. Мои смарт-часы лежат рядом на плитке, на их циферблате уменьшаются цифры таймера:

37… 36… 35…

На 21 Марина дважды стучит по моей руке. Я разжимаю пальцы. Она тут же хватается за горло, хрипит и сдерживает сухой кашель.
— Один-ноль. чуть-чуть не выдержала, — говорю я, сидя на полу с поникшим лицом. Руки всё ещё тянутся к её шее. Ещё хотя бы пару секунд.
Она поднимается, держась за горло, вся красная и выдавливает:
— Ложись, сука. Моя очередь. Ты ещё не получил очко.
Я заваливаюсь на нагретую Мариной плитку и раскидываю руки — ладони ложатся на прохладный пол по сторонам. Марина, тяжело дыша, усаживается на меня верхом и кладёт ладони мне на плечи. Наклоняется ниже. Я закрываю глаза. Её томное дыхание согревает моё лицо. Вытягиваю губы навстречу и получаю желанное: мягкие, слабые руки с силой вдавливают мою шею. Она выпрямляется, перенося на них весь свой вес. Мой кадык болезненно вонзается внутрь гортани.
— Шестьдесят… пятьдесят девять… — тянет она.
«С таймером было бы честнее, — мелькает мысль. — Но меньше удовольствия».
Кровь приливает к голове, кожа лица горит. Я растопыриваю пальцы, упираюсь в согретую плитку, будто боюсь провалиться сквозь неё. Открываю глаза.
— Двадцать один… двадцать… — Дыхание Марины сбивается, хватка на шее ослабевает. Я улыбаюсь одними губами, глядя в её широкие зрачки, обнажаю зубы. Она сжимает челюсть и снова наваливается, продлевая моё удовольствие. Ещё секунд на шесть.
— Девять… восемь… — шепчет она, будто плача.
Взгляд затуманивается, во все стороны расплываются пятна. Красные, жёлтые, но больше всего — чёрного.
Дверь туалета распахивается. В проёме застывает чья-то фигура.
— Шесть… пять… — продолжает отсчёт Марина, уставившись на вошедшего.
Я с трудом поворачиваю голову, кожа на шее натягивается. Прищуриваюсь: жёлтое пятно ложится на лицо незнакомца, красное — на тело, а вокруг сгущается тьма. Силуэт шагает вперёд.