... и море

— Боря, закрой окна, Боря. Ты опять открыл окна. Это же нет никаких сил! Я закрываю,
ты открываешь, я закрываю — ты открываешь… Это просто какой-то сознательный
садизм, Боря. — Почему сознательный? — Потому что ты никогда случайно не закрыл,
никогда. Только открываешь. А там собачий холод, Боря. Собачий!
— Лора, там девятнадцать градусов.
— Девятнадцать? Кто тебе сказал? Твои вот эти интернеты? И ты поверил? Ты сильно
умный, Боря, только не там, где надо. Девятнадцать! Они меряют градусы, не выходя
из дома и при закрытых — закрытых! — окнах, Боря. Я могу так и двадцать пять
намерить. Мне что, жалко? А я говорю тебе, что я только что вошла, и там так дует, что
люди падают с ног. Закрой окна, потому что мы получим холеру. Я тебе точно говорю:
ты получишь холеру и будешь лежать в этой обдрипанной инфекционке, на радость
всей Пастера — от химчистки до Горсада. Двадцать восьмой будет звенеть в твою
честь прямо на повороте.
— Лора, там давно нет химчистки.
— И что? Кому стало от этого хорошо? Сейчас вообще нет нигде химчистки. Никому
ничего не надо чистить, все и так богатые. Ты будешь чай? Это не город, это
какой-то… Идем, там еще есть кусочек шарлотки. Кусочек, потому что я не хочу иметь
дело с твоим сахаром. Лёня звонил? Осторожно, это горячая чашка. Что ты молчишь?
Звонил Лёня?
— Звонил, звонил твой Лёня. У тебя, мать, яблок в пироге не найдешь, только запах от
них.
— Ты вообще знаешь, почем яблоки? Мало ему. Что сказал? Цены на все каждый
день, каждый!
— Нормально там все. Сыт, одет, обут.
— В полиции был уже?
— В какой полиции?
— В немецкой, в какой! Галка вчера говорила, что ее внук прямо в полицию пошел, и
все там оформил, и сразу все ему дали. Еще чая?
— Ты больше слушай, кто что говорит. Галка твоя особенно. У нее язык от Поскота до
Таирова и мозгов как у курицы. Говорю же — нормально там все!
— Все, все, не кричи только. Если бы я хоть слово сама Лёньке сказала, хоть словечко.
И никак он мне не звонит, только деда и деда ему подавай. Весь в Маринку, царство
небесное… та тоже вечно за тобой бегала: папка то, папка это… а я так, рядом
постояла.
— Хватит, Лора. Не изменишь ничего.
— Нет, нет. Я не это… я так. Не буду я. Ой, не жми так, больно. Борька… свитер сними,
я его вон весь соплями измазала, слезами. Ладно, я там заказик взяла, пойду,
построчу немножко. Денежка не лишняя. Да закрой ты окна уже, нехристь.
— Лора, я выйду за хлебом. Лора? Лора!
— Что, Боренька?
— Да останови ты эту тарахтелку хоть на секунду! За хлебом, говорю, выйду.
— Куда ты пойдешь, опять воет же, чтоб они горели уже!
— Тебе взять что-то?
— Сигареты. Бабахает что-то.
— Это ПВО. Лорка, много куришь.
— И? И что? Еще поучи меня. Ты шел куда-то? Иди, не отвлекайся. Директор мне
нашелся, начальник на голову. Сигареты он мне считает!
— Одну пачку?
— А ты богатый, я смотрю… Две.
— К обеду буду.
— Куда ж ты денешься, кто тебя, кроме меня, кормить будет. О, опять бахнуло. Борь,
может, не пойдешь?
— Это по порту.
— Как бы окна не выбило.
— А зачем я их открываю??? Дуреха ты моя.
— Борька Андреич, привет.
— Привет.
— И что, как оно?
— Живы пока. А твои что?
— Да терпимо. Сын дома сидит, призывной еще, невестка с внуками за кордоном.
— Устроились?
— А кто поймет? То звонят — все плохо, то — все хорошо. Язык учат.
— Работают?
— А кто поймет? То звонят — работаем, то — сидим, опы греем.
— Домой не хотят?
— А кто поймет?.. Ты-то как? Лорка как?
— А что Лорка? Лорка как Лорка. Что с ней станется.
— Ты ей сказал-то уже?
— Что?
— Ну, про Лёньку.
— Нет. Еще нет.
— Андреич, не брал бы ты грех на душу. Она за тем Лёнькой умирает, а ты…
— А что я??? Что — я??? Я должен бабе, потерявшей дочку, сказать, что ее
единственный внук, которого она растила — все, что от той дочки осталось, — что наш
мальчик в гребаном плену??? Что я даже не знаю, жив ли он вообще?? Что ни вояки
эти, ни волонтеры эти — никто ничего не знает??? Сказать ей?? И похоронить ее
тоже??? Хрен тебе. Всем вам хрен. Буду врать дальше.
— Андреич…
— Уйди, Петро. Мне еще сигарет купить надо.
— Борь! Боря!!! Кто поймет…
— Борь, это ты?
— А кто? Я, Лора, я это.
— Ну откуда я знаю, может, вор какой или цыган. Сейчас такие времена — кто хочешь
в дом заходит, никакой жизни нет. Когда это? На прошлой неделе или раньше? Мне
Муся рассказывала. Представляешь, говорит, среди бела дня во двор залезли, лопату
покрали, ломик железный, ржавый причем, еще что-то. Я говорю: а ты что? А она: а
что я? Я выйти боялась. Стою, говорит, под дверью, трясусь вся. Бог помог — как
влезли, так и вылезли. Представляешь, Боря, средь бела дня!
— А милицию чего не вызвала?
— Ой, я тебя прошу, какая сейчас милиция. Во-первых, они полиция, а во-вторых, там
участковыми одни девчонки молоденькие. Они сами тех воров боятся.
— Врет твоя Муся.
— Ну вот зачем ей врать? Зажигалку дай. Спасибо. Зачем? У нее и вынести-то нечего.
А было бы что, так она сама бы вынесла. Борща будешь?
— Потому и врет. Давай борща. Хочет казаться богаче. Вчерашний?
— Вчерашний. Перед кем? Перед кем казаться? Я ее сорок лет знаю. Сметаны нет.
— Не грей, холодный давай. А кефира тоже нет? Вот сорок лет она тебе и врет.
— Кефир в холодильнике. Она тебе просто не нравится. А мне ее жалко. Ой, хлебчик
свежий какой! Пахнет…
— На тебе твою горбушку, не причитай только. И брось сигарету свою, поешь уже как
человек.
— Да я не хочу, Боренька. Я хлебушка с чаем…
— Лора! Не доводи до греха — бери тарелку.
— Ну, все, все. Налить тебе стопочку?
— Давай. И лучка порежь.
— Драсть, теть Лора, а дядь Боря дома?
— Дома, Лесенька, куда он денется.
— Дядь Борь, там у мамы розетка вылетела, кран не закрывается и еще что-то…
Короче, мама сегодня буйная, просила вас заглянуть, если можно.
— Можно, конечно, можно. Скажи маме, сейчас поднимусь.
— Ой, спасибо, дядь Борь, а то она злая носится, на меня орет, типа, я виновата.
— Иду, скажи маме. Десять минут — и буду.
— Борь, ну куда ты пойдешь, а? Ты ж выпил.
— Сколько? Ну, сколько я выпил-то? Тридцать граммов?
— Та пятьдесят…
— Пятьдесят. Хорошо, пятьдесят. Лора, что тебе эта Наташа покоя не дает, а?
— Да причем тут Наташа, Боря. Ты вон в розетке копаться будешь, там ток или еще
что… И вообще, мы кино посмотреть хотели.
— Мать, ты что, ревновать решила? Совсем разум потеряла?
— А кто ее знает, Наташку эту? Сколько лет ей? Сорок? Молодая еще, лоснится вся,
как селедка в маринаде. Приехала, несчастная вся из себя, из своего Херсона этого,
или откуда там она. Дитё вот ее неприкаянное бегает, а ей хоть что. И всегда как на
голову чокнутая — туда-сюда, бегом, как на пожар, как только шею не сломала еще?
— Лора, окстись! Совсем ты дурная стала. У них там танки, Лора. У нее дома не
осталось. Мужик на нуле где-то. Кто ей пособит? Или ты нелюдь какая? Или я нелюдь?
— Чужие они, Боря.
— Чужие. А кто сейчас свои? Отож. Все. Я скоро. Там дождь собирается, пойдешь на
балкон — оденься. Страсти мне тут развела.
— Борь, это ты?
— Это я. Не дергайся.
— Да не дергаюсь я, чего мне дергаться? Ничего я не дергаюсь. Ты просто быстро
вернулся, я и не ждала еще. Ну, все там залатал, запаял, собрал по косточкам?
— Как ничего и не было, как вчера купили. Ты ж меня знаешь.
— Или я тебя знаю. Как я, так никто тебя не знает. Чай будем пить.
— Можно. Лорка, что такое?
— Ничего. А что такое? Вот, чай завариваю. Вот эту пыль с мусором в пачечке
красивой — это кто покупал? Ты или я?
— Не помню. Может, и я. А что?
— Вот они из чего, хотела бы я знать, его вообще делают? Ни бога, ни совести. Я под
комодом такое подметаю, какое они в эти пачки кладут и чаем называют!
— Лор, случилось что?
— А что случилось?
— Не мути мне, Лора.
— Случилось. Жижа вот эта коричневая случилась, которую нам теперь внутрь себя
глотать. Это ж никакого стыда не иметь людям, чтобы такое продавать вообще…
— Лора!!!
— Что? Что «Лора»?? Я уже больше шестидесяти лет Лора!
— А, может, и ты.
— Что — я?
— Чай этот купила.
— Бери сухарики, пошли кино смотреть.
— Алло, алло! Муся? Да что ж такое… Алло! Боря, почему никогда не слышно? Муся?
— Глушат во время тревоги.
— Ну, я ж не виновата, что тревогу объявляют, когда мне Муся звонит. Алло!!!
— Перезвони.
— Не могу, не получается. Как же мне надоело все это, телефоны эти, шахеды эти,
старость эта — все это!!!
— Дай сюда. Все. На, вот — набирается. Все. Только не кричи.
— Алло! Муся? Что?? Куда? Крышу?? Но ты, ты — целая, нормально все? Точно?
Конечно, приезжай. Прямо сейчас приезжай. Да уж найдем, где положить. Не начинай
даже… Просто приезжай. Да. Да. Нет, не надо, все есть. Да. Да. Ждем. У Муси прилет…
— Я понял. Как она?
— Не знаю. Говорит, нормально.
— Увидим.
— Чтоб они горели все! Раскладывай диван, Борька.
— Лорка… я тут… кофе вот. Я сама нашла. Ничего?
— Муся, ну кой черт тебя в такую рань поднял, а? Иди спать дальше.
— Не могу, Лорка. Нет сна совсем.
— Ну хоть ляг просто. Ты себя видела вообще? В гроб класть стыдно. Панда, прости
господи. И что ты на башку намотала?
— Я мыла. Голову. У меня голова воняет, Лорка.
— Чем?
— Гарью.
— Ты же вчера мыла, как приехала.
— А оно воняет. Понюхай.
— Сними полотенце.
— Нет.
— Сними, я понюхаю.
— Нет!!!
— Муся, прекрати. Ничего не воняет. Разве что шампунем этим паршивым.
— Воняет!!! И волосы, и руки. И… и все вокруг…
— Сними полотенце.
— Нет!!!
— Сними, сказала, или я сейчас дурку вызову!!!
— Нет!!!
— Тогда я сниму.
— Лорка, ты что??? Больно же, Лорка! Не надо! Нет!!!
— Вот. Все. А теперь плачь. Плачь, Мусенька, плачь, родная. Ничего не воняет. Ты
живая, кошка живая. Крыша — фигня, зачем тебе крыша? И без крыши люди живут.
Плачь, Мусенька. Только тихонечко, да?
— Борю разбудим…
— Разбудишь его, как же. Храпит вон, слышишь? Дроны распугивает. Муська ты моя,
рёвушка.
— Господи…
— Да нет его, Муся. Нету. Кофе остыл совсем.
— Умоюсь я. Как так — нету? Ну что-то же есть?
— Умойся. Есть. Мы и есть, Муська. И море.
— Как она?
— Уснула вроде. Куда ее теперь…
— Куда-куда? Никуда. Тут оставим. Сильно у нее там выгорело?
— Вроде как не очень, откуда мне знать?
— Лорка…
— Что? Ну? Говори, что мнешься?
— Лор, давай уедем.
— Куда уедем?
— За границу. Жить. Не знаю… В Израиль. В Германию. Да хоть в Испанию. Отсюда
уедем. Не «куда» — отсюда, понимаешь?
— Сдурел ты. Совсeм на голову больной, да?
— Почему «сдурел»? Почему сразу «сдурел»? Что нам тут?
— Борь, ты сам понимаешь, что говоришь? Кому мы сдались там? Что мы там делать
будем?
— Ну живут же как-то. Пособие дадут, пенсию нормальную.
— И на хрена мне будет та пенсия? Что я с ней делать буду?
— А с этой ты что делаешь?
— Я ее живу! Я ее, пенсию эту, чтоб она депутатам в горле встала, на лекарства и
сигареты трачу. А на остаток — чтоб им там на гроб было — на остаток на базар иду. А
там, Боря, базаров нету. Там цивилизация кругом!
— Лора, ну что ты, в самом деле. Приспособимся.
— Приспособимся? Приспособимся… А зачем, Боря? Не поздно ли нам
приспосабливаться? Приспособимся жить без тюльки, без языка, без Муси, Петра
твоего полуумного, без моря. Без этого города. Без жизни жить приспособимся, Боря. И
Лёньке вернуться некуда будет. Не надо. Не надо, Боря. Все я знаю. Я, может, и
сумасшедшая, но не дура. Так что вот что я тебе скажу, муж мой: хочешь — езжай. Но
без меня.
— Лорка…
— Все, Боря. Тему закрыли — шторы задернули.
— У тебя бульон закипел.
— Боря, принеси мне тазик с бельем, а? Я уже все руки оборвала, спина отваливается.
На балкон неси, куда ж еще? Боря, где я тридцать пять лет развешиваю белье? В
Горсаду? Что ты молчишь? Ты со вчера всё молчишь.
— А что говорить, Лора?
— Скажи, что тебе досталась плохая жена. Я знаю, что плохая. Что жизни у тебя со
мной нет, и я тебе ломаю спокойную старость. Что-нибудь уже скажи, только не делай
из меня врага революции.
— Лора, тебе сильно тихо? Сирены не воют, так хоть скандал?
— Какой скандал? Я еще даже не начинала! Прищепки дай. В корзиночке, за твоей
спиной.
— Ну что ты творишь? Перевесилась вся наружу вместе с этой простыней. Убьешься
же!
— А что я могу сделать, если я не достаю? За тридцать лет руки короче стали,
наверное.
— Дай сюда, сам сделаю.
— Сделает он. Ну, сделай. Аккуратно только, не хочу перестирывать. Устала. Стирать
устала, вешать устала, тебя держать устала. Хочешь молчать — молчи, хочешь уйти —
уходи, что хочешь делай. Все делают, что хотят — так сейчас модно. Уходят, бросают,
воруют, воюют. И называют это красивыми словами! Мужики хреновы! А плакать всегда
бабам, всегда! Рожать — плакать, пахать — плакать, уходить — плакать, оставаться —
плакать, хоронить — реветь и выть…
— Лорка, ну хватит. Куда я денусь от тебя уже? Дура же какая, родная моя дура.
— Телефон?
— А ты что, в комнате его оставила?
— Ну, так не уронить же… Иду я, иду. Алло? Господи, что ж такое… перезвонят,
наверное.
— А кто звонил-то?
— Не знаю, номер какой-то.
— Мошенники. Сейчас их много развелось. Не бери трубку просто.
— Ну, мало ли. Может, из поликлиники. Вот, смотри. Алло! Алло, плохо слышно! Кто?
— Ба, это я, Лёня. Обменяли меня. Я в Украине уже. Ба?
— Лёня??? Лёнечка… Боря!
— Ба? Слышишь меня?
— Борька, открой окна, Борь. Лёньку вернули.