Кто уходит первым (Глава 6)

Я Марина, и это бесполезный дневник, который психолог попросил меня завести, записать сюда своё детство, а потом, если решусь, показать ему. Писать я ничего не собиралась, но тут так скучно, что почему бы и нет.

Помню запах догорающей свечи. Священник пронёс свой дурацкий трезубец с лампадками прямо у моего лица и чуть не подпалил каштановые волосы. Ругаться в церкви я постеснялась, поэтому очень вежливо попросила его быть поаккуратнее, крикнув:
— Пожалуйста, несите свечки повыше, придурки.

Мне тогда было тринадцать. Русский язык в школе мне не давался, зато мат я выучила почти на отлично.

Вечером того дня я лежала на диване и ритмично подпрыгивала под удары ремня по голой коже. Молчала. Отец рассказывал, какой страшный удар получил в церкви, когда я оскорбила священника. Говорил, что такие удары никогда не сравнятся с физическими. Видимо, поэтому решил показать разницу наглядно.

Мать сидела рядом и с каждым ударом всё глубже вжималась в кресло. Закрывала лицо руками, как маленький ребёнок, который верит: если ничего не видит — значит, этого не происходит.
И мне было жалко её.

Наверное, божественная кара — это не ремень. Это когда все всё видят и никто ничего не делает.
«Бать, ты получил удар по левой щеке — подставь правую, а не бей ребёнка», — хотела сказать я. Но тогда пришлось бы кричать уже не от ремня.

Терпеть боль у нас, видимо, семейное. Отец воспитывал меня так же, как когда-то воспитывали его.
Забавное наследство. Искалечь ребёнка, чтобы однажды он дождался своего и наконец смог показать, как жил сам.
Мне легко удавалось переносить его воспитание. Всё это были игры. Вот отец бьёт меня ремнём и победит, если я заплачу или извинюсь. Но игра длинная. Спустя час побеждаю уже я. Его предплечье покрыто набухшими венами, ремень дрожит в руке и больше не поднимается. Я улыбаюсь, а его лицо корчится от злости. Вот она, лучшая награда.

Со мной больше никто не играл. Дети меня избегали. Поэтому, если отец уходил в запой, приходилось искать нового соперника. Например, плюнуть в лицо соседу, чтобы он пожаловался отцу.
Четыре часа на коленях, на гречке, лицом в угол. Мама просит отца отпустить меня — ребёнку пора поесть. Я вытираю слёзы и улыбаюсь, пока отец не видит.
Но в кое в чём я всегда проигрывала — в игре «Не ныть в церкви».

Помните самую сложную видеоигру, которую так и не смогли пройти? Представьте, что вас заставляют проходить её снова и снова.

Стоя в церкви, где пахло гарью и потными людьми, я каждый раз раскаивалась перед отцом и плакала, лишь бы меня выпустили. Но моих просьб он не слышал. Ни в первый раз, ни во второй. Вместе с мамой он всё чаще приводил меня в этот огромный саркофаг. А я была слишком маленькой, чтобы понять одну простую вещь: чем сильнее я раскаивалась, тем чаще меня сюда водили.
Моя мать была похожа на монахиню. Тихая, покладистая, будто загипнотизированная. От остальных её отличала только невероятная красота.

Она поклонялась отцу, словно Господу. Никогда не заступалась за меня, потому что Господь не может быть неправ. На всё его воля.

Но когда мы оставались вдвоём, она повторяла одно и то же:

— Не перечь отцу. Люби Бога. Не греши. Убей отца. Не сквернословь.
Возможно, она заговаривалась, и вместо «убей» было «услышь». Но в её лунатическом взгляде мне всегда слышалось первое.
Интересно, она говорила про моего отца, церковного или обоих сразу?
Мы жили как обычная, верующая, любящая семья. Я много училась, много страдала, мало ела.

Мне нравилось учиться… Нет, скорее нравилось превосходство. Мне всё давалось легко, кроме русского языка. Там не было ругательств, поэтому он казался мне неестественным.
Но уставала я в школе знатно. Помимо учёбы нужно было успевать разносить сплетни по младшим классам, бить мальчиков и издеваться над учителями, подставляя при этом других. И у меня получалось.

Если со мной не играли — я начинала играть сама.
Иногда я уставала убегать в иллюзии и ложь, где была счастлива. И радовалась, если отец сегодня не обращал на меня внимания. Если был достаточно пьян, чтобы не избить за запись в дневнике: «Кривлялась с учителем».

— Ты тварь, но хотя бы хорошо учишься. — Он замахнулся, и я привычно дёрнулась. Отец ухмыльнулся и, заплетаясь, продолжил: — Боишься? Бойся… Оценки хорошие, но, господи, не трогай ты этих бедных учителей. У них и так жизнь тяжёлая. Сегодня наказывать не буду.
Но всевышний отец наказывал меня каждый день. Если батя не избивал меня днём, вечером мать читала проповеди:
— Не перечь отцу… Люби Бога…
Знаете, что бывает с девочкой, которую не любили в детстве? Она перестаёт нуждаться в любви. По крайней мере, очень старается убедить себя в этом.
Шло время, я росла. Теперь меня одновременно обожали и ненавидели. Я обладала невероятной красотой, чувством юмора, умом и знанием Библии.
А ещё — жопой в шрамах и ненавистью ко всему вокруг.

Когда получаешь такой коктейль, люди начинают завидовать тебе. Говорят, как тебе повезло с генами. С семьёй. Мне всегда хотелось угостить их этим коктейлем. А когда они начнут захлёбываться — заставить допить до дна.

Я назвала его «Божественный». Потому что лет в пятнадцать, когда до выпускного оставалось меньше времени, чем до моего психоза, мне всё чаще приходила одна мысль: я — часть Бога. И, кажется, даже поважнее Иисуса.
А что делать, когда понимаешь, какой властью обладаешь, хоть сама остаёшься вечно распятой? Тогда я ещё не знала слова «манипуляция». Мне казалось, что я управляю людьми, событиями — всем, кроме собственной судьбы и своих палачей.
Оставалось только найти новую игру.

В выпускной вечер я, на каблуках, с красной лентой через плечо и бокалом дорогого мартини в руке, сбежала с двумя парнями.
Рассвет я встретила в поезде, который увозил меня неизвестно куда.

На рассвете своей жизни я уже была на закате нормальности.

Я чувствовала, как психика трещит по швам. Самое мерзкое — ты всё понимаешь. Просто уже ничего не можешь изменить.
Справа на моём плече лежала голова Игоря. Он тихо просил меня вернуться.
Слева — голова Ромы. Он нашёптывал, что мы покорим мир.
А я молчала.
Сделать парня своим рабом… ну, то есть влюбить, с моей внешностью оказалось до смешного просто. Сначала начинаешь конфликт. Ты должна его раздражать. Потом исчезаешь. Пока тебя нет, он сам влюбится в женщину, которой ты никогда не была. А потом ты возвращаешься. Пара случайных касаний. Пара эмоций. И вот уже один, а следом и второй, сбегают с тобой из города.
Мужики нужны только для развлечений.
Так мы и кочевали втроём. Мои мальчики воровали для меня всё. Охраняли мой покой. Я была свободной. Мы забирались в отели, иногда спали прямо на улице, ели всё, что захотим.
Я знала: они выполнят любую мою просьбу. И я любила их за это.
От меня почти ничего не требовалось. Чуть-чуть поныть, немного улыбнуться.
Они были невероятными. Особенно Рома.
Я сидела в палатке посреди леса. Рома ушёл с Игорем в аптеку, а вернулся один.

— Захотел к родителям. Сбежал.

Игорь стыдился смотреть мне в глаза, поэтому даже не попрощался.
Хотел домой. Это звучало вполне правдоподобно.
По дороге из аптеки Рома стащил немного «Лирики». Она неплохо торкала.
А на следующий день я проснулась в объятиях верёвки и дерева.
Рабы Божьи никогда не отличались верностью.
Голова гудела. Всё тело было обмотано верёвкой, словно я находилась в коконе. Она впилась в кожу так глубоко, что всё онемело. Шевелились только кисти рук и ступни.
Мне было страшно.

Страшно от его тупости.
Как он вообще собирался меня насиловать в таком виде? Или он хотел чего-то другого? Поговорить?

Рома с безумными глазами подошёл вплотную и робко поцеловал меня в щёку.
Я ответила взаимностью.
Плюнула ему в лицо.
Он шлёпнул себя ладонью по лбу, медленно провёл ею до подбородка, слизал слюну с пальцев, потом плюнул себе в ладонь и растёр её по моему лицу.

Я сморщила нос и сказала:

— Никогда не любила умываться спросонья, — голос предательски дрожал.

Он подошёл вплотную и упёрся руками в дерево. Его губы остановились в миллиметре от моих.

— Маринка, мне нужно больше твоей жидкости. Плюнь в меня ещё раз.

Я плюнула ему в глаз. Он скорчился, схватившись за лицо.
Я поджала губы и пыталась придумать, как выбраться. Но в голове крутилась только одна мысль: «Я умру». Она, словно тесак, обрубала каждую следующую ещё до того, как та успевала родиться. Я пыталась надышаться заранее.
— Ты правда поверила, что Игорь ушёл? — Он распрямился и выпучил глаза.

— Нет, любимая. Он рассказал мне, как собирался тебя насиловать. Такой фантазии я от него не ожидал. Что только он не хотел в тебя засунуть. Какие только позы не предлагал.

Рома схватил меня за бедро — единственное место, куда не впивалась верёвка. Я взвизгнула.
Попыталась свести ноги, но безуспешно. Вены на шее набухли. Взгляд метался по лесу, цепляясь за каждую ветку и каждый камень, будто хоть что-то могло помочь. Я хотела закричать, но отец научил молчать. Поэтому просто закрыла глаза и опустила голову.
Рома подхватил меня за подбородок.
— Не бойся. Мне пришлось убить его. Он хотел тебя изнасиловать. Я не смог ему этого позволить. Ты моя. Никто не будет трогать тебя, кроме меня. — Он потянулся к моим губам, но я отвернулась. — И не переживай. Я не извращенец.

Рома дёрнул меня за подбородок и с силой сжал грудь через натянутую верёвку.
Я попыталась ударить его головой, но со стороны это выглядело так, будто я сама к нему прижалась.

Он обеими руками схватился за ворот моей кофты и потянул вверх, пытаясь снять её. Раз. Ещё раз. И ещё.
Он и правда был идиотом.
Тогда он попытался задрать мою кофту, но верёвка, словно застёжка лифчика для девственника, не дала ему этого сделать. Его глаза растерянно забегали.

— Поцелуй меня, — сказала я.

Игра началась. Оставалось только обыграть дурака.

Дрожащие руки Ромы коснулись моих щёк. Он неуверенно потянулся ко мне, но вместо поцелуя раздался звонкий удар зубов о зубы.

— Чёрт! — отшатнулся он.

— Не переживай. Всё хорошо. Расслабь губы. Смочи их языком. Проглоти слюну… и иди ко мне.
Рома послушно выполнил мой приказ. Я поочерёдно касалась губами его верхней и нижней губы, а он боялся пошевелиться.
Меня тошнило.
— Развяжи меня. Я всё равно девочка и никуда не убегу от такого мужчины. Свяжешь меня своими сильными руками, а не этой дряхлой верёвкой. — Я перестала его целовать и прижалась щекой к его щеке. — Я хочу тебя...
Рома замер. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание стало прерывистым. Он схватился за верёвку...
И остановился.
— Любимая, прости. Я всё вспоминаю Игоря. Когда бил его камнем, у меня так сильно стоял… Чем сильнее он просил остановиться, тем сильнее вставал. Дай я тебя ударю.
— Нет! — выкрикнула я.

В ушах зазвенело от удара. Потом ещё одного. Тыльная сторона ладони обрушивалась то на правую, то на левую щёку. Я перестала сопротивляться — вспомнила мать и отца.

Не перечь отцу.

Удар.

Люби Бога.

Удар.

Не греши.

Удар.

УБЕЙ ОТЦА.

— Ну же… Кричи. Прошу тебя.

Он продолжал бить.
Я молчала.

— Пожалуйста!
Ещё удар.
Рома остановился и положил ладонь на тяжело вздымавшуюся грудь.
Я смотрела на него исподлобья, сквозь свисающие на лицо каштановые волосы.

— Трахни меня, — сказала я.
Рома безумно улыбнулся, бросился к сумке и принялся в ней рыться. Через несколько секунд он достал нож, поднял его к небу и замер, разглядывая лезвие.

Просто убей меня.

Я устала жить.

Я больше не могла притворяться.
Не могла больше играть.
Рома подбежал ко мне и срезал верёвки с груди, талии и бёдер. Я осторожно пошевелила руками.
Ещё немного.
Он расстегнул мои штаны и стянул их до колен, где ноги всё ещё удерживала верёвка. Я не двигалась.
Рома обхватил ладонью моё бедро и попытался задрать кофту. Я выпятила грудь, не позволяя ему сделать это.
Его дрожащие пальцы скользнули под мои трусы. Верёвка уже соскользнула с ног, но я по-прежнему не поднимала рук.
Облизнув губы и не сводя глаз с того, что делал, он…

Я перевернул страницу украденного у Марины дневника так резко, будто собирался её вырвать.
Читал под одеялом, подсвечивая фонариком. В голове снова и снова всплывала одна запись: «Сделать парня рабом: раздражать. Игнор. Его мысли накручиваются. Пропадаешь. Он прибегает к тебе. Пару касаний, пару эмоций...»
Вот зачем она меня раздражала…
Нет.
Не может быть.
Я вспомнил, как быстро она стала весёлой. После той депрессии…
Неужели всё это было игрой?
Желудок свело. К горлу подкатила кислота.
Но я прижимал колени к животу, сдавливая напряжённый член, готовый читать дальше. Ступня нервно пинала одеяло.
В тишине послышалось шарканье резиновых тапок. В голове промелькнул образ санитарки с топором… Я вздрогнул и сунул дневник под тонкий матрас.
— Чего вам не спится? — процедил я сквозь зубы.

В дверном окошке появилось массивное лицо, словно созданное для фильма ужасов. Дверь со скрипом распахнулась, и прогремел голос санитарки:

— Вернёшь дневник Марины или мне силой забрать?

Я притворился спящим и смотрел сквозь едва приоткрытые веки, как санитарка достала ампулу и демонстративно дважды стукнула по ней.

Сердце колотилось так же, как тогда, когда мать застала меня голым перед одетыми братьями. Они тогда сказали, что я зачем-то разделся и начал себя трогать.

Санитарка приближалась.

— Бедная девочка. Прибежала вся в слезах. Говорит, ты украл её дневник.
— Громко сказала она.
— Не орите… Что вам надо? — сонно пробормотал я.

— Я пустила тебя к ней. Марина тебе доверилась. А ты её обворовал.

В её голосе слышалась ненависть. Или мне только показалось.

Она остановилась возле кровати. Шприц завис прямо над моим лицом.
Я сразу протянул дневник, словно сдавался с белым флагом.

— Типичный мужик, — прорычала она сквозь зубы.

— Чтобы понять, как помочь, нужно больше знать о ней.

— Даже не думай больше проситься к Марине, — отрезала санитарка.

Она развернулась и, тяжело покачиваясь, пошла прочь.
Я рухнул на матрас, ударившись затылком о металлическую дужку кровати.
Перед глазами всплыла улыбка Марины. В ней больше не было ни заботы, ни интереса, ни доброты.
Марина… Грёбаная лживая сука. Ты всё это время играла.

А может, и правда была в депрессии?
Я больше не понимал, сам захотел играть в эту игру или меня в неё втянули.

Как всё началось?

Хуже всего было то, что член всё ещё стоял.
В голове уже рисовалось продолжение дневника.