Кто уходит первым (Глава 7)

Мне казалось, наша игра уже была безумной. Удушение. Компромат. Рабство проигравшего.
После кражи дневника, после того как я рассказал Марине про диагноз, Марина поменяла награду за победу.
Только тогда я понял, что такое настоящее безумие.
Теперь мне точно нельзя проигрывать.

Марину сегодня выписали из психушки. На ней всё ещё больничная одежда и тапочки.
— Теперь у вас есть всё необходимое, чтобы справляться с биполярным расстройством, — сказал ей психолог перед выпиской. — Не забывайте принимать лекарства и ходить к специалисту.

Вот и всё. Недели разговоров, блокнот, ваниль из диффузора — и это всё, что он может сказать напоследок.
Через два часа она прыгает с моста в воду.
Это было моё условие, которое назначил сразу после её выписки. И когда сказал «прыгай первой», я и подумать не мог, что она это сделает.

Я стою на ограждении.
Мост казался ниже. Какого хера он такой высокий?
Времени думать нет.
У меня всего несколько секунд, пока не исчез всплеск после её падения. Надо попасть туда.
Будет ноль трупов вместо двух.
Оттолкнувшись от ограждения, я понимаю одну вещь: ради одного балла я бы никогда не прыгнул. Но сейчас надо спасать её.
Лечу вниз. Ветер бьёт в лицо. Живот проваливается куда-то внутрь, а вода несётся навстречу слишком быстро. Через мгновение ноги врезаются в неё. Удар выбивает из лёгких воздух и оглушает так, что на секунду перестаю понимать, где верх, а где низ. Открываю глаза, но вокруг только зелёная муть. Где-то наверху пробивается свет.

Марины нигде нет. Рвусь вверх.

Выныриваю. Жадно вдыхаю. Лёгкие горят, каждый вдох отдаётся болью. Задыхаясь, оглядываюсь.
Никого.
— Чёрт… Чёрт…
Не давая себе отдышаться, снова ныряю. Солнце выползает из-за туч, и вода вдруг становится прозрачнее. Будто бог решает посветить мне фонариком.
Силуэт. Далеко. Слишком далеко.
Гребу изо всех сил, но течение не собирается её отдавать. Воздуха почти не остаётся. Ещё немного. Ещё. Наконец пальцы находят её под мышками. Тащу наверх.
Не знаю, как мы вообще добираемся до берега. Кажется, последние метров десять плывёт уже кто-то другой.
Вытаскиваю её тело на песок. Руки действуют раньше, чем голова успевает понять, что происходит. Как тогда, в туалете, когда я держал её за шею и считал секунды. Только сейчас счёт другой. Закрываю ей нос, вдыхаю воздух, затем прямыми руками давлю на грудь. Не знаю, правильно ли. Тело помнит какие-то обрывки — из фильма, из инструктажа в дурке, откуда угодно, — и действует само.
Раз-два. Раз-два.
Она не приходит в себя.
Зря я не слушал, как правильно спасать людей. Ладони соскальзывают по мокрой майке с её груди. Возвращаю их на место, снова вдыхаю воздух.
Раз-два. Раз-два.

— Да бл****, начни ты уже дышать. Счёт всего два-ноль.

Она резко хрипит и жадно вдыхает воздух.
Глаза Марины закатываются, остаются только белки. Тут же её выворачивает водой. Я машинально переворачиваю Марину на бок и придерживаю за плечо. Руки снова знают, что делать, хоть я и не помню, откуда. Она долго кашляет, содрогаясь всем телом. Кажется, лёгкие пытаются выплюнуть всю реку. Одной рукой вцепляется в живот, второй медленно упирается в песок. Кашель становится всё реже.
Марину трясёт. Я обнимаю её сзади, пытаясь согреть, хотя, наверное, больше греюсь сам.
— Всё хорошо. Ты дура. Плавать не умеешь, а всё равно прыгнула. Ради счёта. Но всё хорошо.
Она дрожала в моих руках, а я гладил её по плечу, по мокрым волосам и не замечал, как прижимал всё крепче. В груди что-то сжималось. Не больно — скорее непривычно. Так, что трудно дышать.

— Я очень рад, что ты живая.
Марина долго кашляет, хватая ртом воздух. Хрипит, снова кашляет и только потом, срывающимся голосом, говорит:
— Пошёл… к чёрту… с такими условиями. Ты меня… чуть не убил.
— Я тебя щас обратно в воду затащу, поняла? Я тебе жизнь спас.
Отталкиваюсь от неё. Только сейчас замечаю, что сам дрожу — то ли от холода, то ли от того, что меня до сих пор не отпустило.
Марина снова прижимается ко мне. Пальцы впиваются в спину.
— Ты всё равно… пытаешься забрать мою жизнь. Тогда… какой смысл… спасать? Но спасибо, Кристина.
Я упираюсь ладонями ей в плечи, пытаясь разорвать объятие. Чем сильнее отталкиваю её, тем глубже ногти впиваются мне в спину.
— ЕЩЁ РАЗ МЕНЯ ТАК НАЗОВЁШЬ! — рявкаю я.
Она наконец вытаскивает свои восемь ножей из моей спины, закашливается.

— Миш, я тебя никогда не прощу за кражу дневника. Но если будешь так смешно злиться, буду ненавидеть тебя с улыбкой на лице.
Кладу ладонь ей на спину, поднимаю взгляд в небо. Имя Миша вдруг звучит так естественно, будто никакого Криса никогда и не было. В голове всплывает её дневник — лес, верёвка, Рома с ножом. Гоню мысль подальше.
— Ты по прежнему считаешь, что ты часть бога, а мы — людишки? Твои инструменты?
Марина прислоняется ко мне, утыкается лицом в грудь.
— Сначала я сама считала это шуткой. Пока кое-что не произошло. Тогда я поняла, что всё по-настоящему.

Провожу ладонью по её мокрым волосам.

— Это произошло в лесу?
— Не скажу.

— То есть ты правда считаешь себя божеством?
Марина едва заметно пожимает плечами.
— Как минимум, ангелом.
Усмехаюсь, чешу щёку.
— Ладно. Получается, ты ангел, который чуть не разбился об воду.
— Не разбилась же.
Чувствую, как она улыбается, уткнувшись мне в грудь.
— Это потому, что я тебя спас.
— Так ты же инструмент божий. Когда прыгал, когда плыл за мной — сам понимал, что делаешь?
Она тихо смеётся.
— Да пошла ты.
Обнимаю её, тоже улыбаюсь — хотя не уверен, чему именно.
Спустя пару минут тишины понимаю: не имею ни малейшего понятия, когда по всем человеческим правилам надо переставать обнимать человека, которого только что вытащил из реки.
— Давай раздевайся полностью, а то так не высохнешь, — говорю я.
Она тут же просовывает пальцы под резинку моих трусов и, подмигнув, улыбается:
— Тогда и ты раздевайся. Будем голыми вдвоём. Заодно согреемся.
— Обойдёшься.
Поднимаюсь, стягиваю шорты и майку, бросаю их рядом. Остаюсь в трусах. Марина сбрасывает больничную одежду и остаётся в нижнем белье. Я сажусь на горячий песок, откидываюсь на руки, вытягиваю ноги. Она устраивается между ними и медленно откидывается на меня.
Возможно, это последний раз, когда мы по одну сторону

Обнимаю её, кладу подбородок на плечо. Марина молчит, глядя в небо. Где-то под рёбрами всё ещё колотится страх. Уже не за неё — за себя. За то, что перестаю сопротивляться. За то, что она начинает становиться мне слишком важной.

Кто-то из нас уйдёт первым.

Молчание затягивается.
— Счёт остаётся два-ноль. Мы оба выполнили условие.
Марина довольно кивает.
— Я уже придумала условие для своей игры. Скоро скажу.

Интересно, она вообще поняла, что чуть не умерла? Или для неё это действительно всего лишь часть игры?