Кто уходит первым (Глава 8)

Я наматываю круги между деревьями и лавочками на следующее утро, после того как санитарка отобрала дневник. Марина ещё не появлялась. Камешек забился в тапок и при каждом шаге впивается в пятку. Наступаю сильнее. Ещё сильнее. Удовольствие от боли растекается по телу.
Останавливаюсь и смотрю в небо. Зубы обнажены, уголки рта ползут вверх. Большим пальцем сжимаю средний.
Хрусть.
Указательный.
Щёлк.
Облака похожи на ухмылки. Ветер шепчет:
— Она играла тобой с самого начала.
Скалюсь ещё сильнее.
«Значит, хочешь сделать меня рабом, как своих дружков из дневника. Жизнь тебя, видимо, ничему не учит».
Я усмехаюсь. Опускаю голову и оглядываю двор.
Моей жертвы нигде нет. Прячется. Надеется, что меня сожрёт вина.
Я здесь уже больше месяца, но пациентов будто вижу впервые. Вдали лысый мужик пытается танцевать нижний брейк и постепенно завязывается в узел из собственных конечностей. Хочется пришить его руки к ногам. Справа, возле двухметрового забора с колючей проволокой, девочка ростом с табуретку разбегается, пытаясь перепрыгнуть ограждение. Пожалуйста, допрыгни до верха и запутайся в шипах.
Интересно, здесь вообще кто-нибудь принимает таблетки?
— Это всё потому, что ты идиот, — раздаётся сзади.
Я поворачиваюсь.
Ваня стоит и добродушно улыбается. Как человек ростом под два метра умудряется подкрадываться бесшумнее кошки?
Я облизываю зубы, а потом губы.
— Ваня, ты очень тихо ходишь, — вежливо говорю я. — Давай приварю колокольчик к твоей груди.
Я тяну к нему руку.
Ваня отшатывается. Его лицо превращается в испуганную гримасу.
— Отойди от меня, а? У тебя сейчас улыбка, как в тот раз, когда ты моей головой погнул дужку кровати.
Я распахиваю глаза.
— Было весело. Может, ещё поиграем?
Вдали появляется белая фигура.
Ваня выставляет ладони перед собой.
— Я думал, мне тогда показалось. Вспышка ярости — бывает. — Его голос подрагивает. — Но сейчас… я, пожалуй, пойду.
Я выкатываю нижнюю губу и вытираю невидимую слезу.
— Так чего ты меня идиотом назвал?
Пытаюсь хрустнуть пальцем. Щелчка нет.
Ваня чешет голову.
— Ну… я слышал, как заходила санитарка. Забирала дневник Марины. Не надо было тебе этого делать. Ну, не подумай ничего… просто доверие…
Я сжимаю палец сильнее.
Не хрустит.
Белая фигура подходит всё ближе.
Хватаю палец кистью и вдавливаю со всей силы.
Щёлк.
Возможно, он сломался.
— Ваня, твоя манерность меня раздражает. Если ты сейчас не назовёшь меня мразью, я сломаю тебе шею.
Ваня замолкает. Разворачивается и быстро уходит, на ходу подзывая санитара.
Теперь белая фигура режет глаза.
Марина.
Она идёт почти бегом, прижимая к груди чёрную тетрадь.
Пульс мгновенно перебирается в горло. На лбу выступает пот, хотя на улице прохладно.
Марина подходит и останавливается. Безжизненные глаза смотрят сквозь меня.
Я застыл с улыбкой акулы.
«Время для игры, конченый божок».
— Пошли на лавочку, — говорит она, кривясь от вида моего лица.
Пялится прямо на меня.
Тело сжимается, будто меня окатили ледяной водой. Я чувствую, как растворяюсь. Мысли становятся ничтожно жалкими.
— Пойдём.
Сутулюсь. Руки не могут найти себе места.
Мы молча удаляемся. Садимся на лавку под деревом. Ветки режут нас тенью. После дневника между нами будто выросло что-то невидимое.
Марина держит тетрадь обеими руками.
Я чешу предплечье. Плечи сами ползут вниз, но голову не опускаю. Смотрю мимо неё. В глаза почему-то не получается.
Тишина скребёт горло.
Приходится сглотнуть.
— Сыграем, — говорит Марина.
Она наклоняет голову.
Её взгляд упирается мне между рёбер, и я невольно отклоняюсь назад.
— Твоя очередь назначать условие.
— Я задам два вопроса. Ты ответишь честно и подробно.
Марина улыбается.
Если я совру, встроенный в её глаза детектор лжи сразу загорится красным.
— А где гарантия, что потом ты не соврёшь мне?
— Мы же доверяем друг другу.
Её улыбка похожа на серп.
— Конечно. Я — вор грязного белья, ты — манипулятор. Доверие — основа наших отношений.
Я протягиваю руку.
Она пожимает её так крепко, что я начинаю сомневаться в её хрупкости.
— Спрашивай.
Ветер поднимает белые волосы. На секунду они становятся похожи на распахнутые крылья.
— Что ты ко мне испытываешь?
Я провожу пальцами по щеке.
Внутри пролетают мысли: «Отвращение. Влюблённость. Хочу пытать, наслаждаясь воплями. С тобой весело».
— Отвращение. Такое чувство, будто ты пользовалась мной с самого начала. Я уже не уверен, сам ли захотел начать эту игру.
Опираюсь локтями на колени.
— Но меня всё равно к тебе тянет. Не хочу кормить твою манию и делать вид, что ты особенная. Однако в тебе действительно есть что-то… небесное.
Марина едва заметно улыбается.
— Я хочу тобой обладать. Только ты похожа на удильщика. Светишь своим красивым фонариком, пока человек сам не заплывёт тебе в пасть. Кажется, я уже внутри. И не понимаю, как выбраться.
«Мерзко. Сейчас блевану».
Уголки её губ приподнимаются ещё выше. Глаза остаются неподвижными.
— Теперь вопрос тебе. Что ты испытываешь ко мне?
— Жалость.
Ответ прилетает мгновенно.
Я сжимаю зубы. Шея затекла. Мну её.
— Ты напоминаешь моего отца. Наслаждение болью — своей и чужой. Неконтролируемая ярость.
Марина наклоняется и зачерпывает ладонью песок.
— Но ещё я вижу в тебе свою мать. Молчаливая любовь, забота — и пассивное наблюдение за тем, как мне причиняют боль. При этом мать бывала очень весёлой, когда отец уезжал в командировку.
Она поглядывает на меня — словно проверяет, читал ли я дневник. Медленно пропускает песок между пальцами.
— И что означает этот великий фокус?
— Когда в тебе всё намешано — тебя не существует.
Она встаёт, глубоко выдыхает и смотрит на меня сверху вниз.
— У меня есть дар — считывать людей.
— Скромно.
Марина протягивает мне дневник.
Я принимаю его.
— А тебя почувствовать невозможно, — продолжает она, снова садясь рядом. — Внутри тебя будто притон. Все орут, дерутся и тянут одно тело в разные стороны.
— Мы с тобой общались пару раз всего.
Провожу пальцем по краю обложки.
— Мне хватило. Я не знаю, прочитал ты дневник или нет. Но я тебе доверяю. И хотела бы, чтобы ты прочёл, если не успел.
Она кладёт голову мне на плечо.
Рука сама обнимает её за талию. Я прижимаю Марину ближе. Внутри разливается тепло — осторожное, почти забытое. От него хочется закрыть глаза и несколько секунд побыть нормальным человеком.
Я открываю дневник.
Первые страницы вырваны.
На следующей по диагонали крупно написано:
«Положи сыр в открытую тумбочку — и мышка залезет. С тобой слишком легко играться, раб мой».
Тепло исчезает.
Я отталкиваю Марину.
Пальцы дрожат.
Хватаю дневник обеими руками и начинаю рвать. Скулы сводит.
— Сука!
Марина прикрывает рот ладонью и хихикает.
«Если чувствуете вспышку агрессии, дайте телу физическую нагрузку», — говорил психолог.
Я начинаю приседать, чтобы не убить её.
Марина смеётся ещё громче.
— Не переживай, это несерьёзно. Мне просто нужно было ещё раз проверить, как у тебя уживаются нежность и агрессия. И понять, успел ли ты прочитать дневник. Видимо, не успел — раз с таким энтузиазмом полез читать.
Я считаю приседания.
Девять.
Десять.
Одиннадцать.
— Так вот ответ на твой вопрос.
Пятнадцать.
Шестнадцать.
— Я ненавижу тебя так же сильно, как ненавидела своего отца и мать.
Двадцать два.
Дыхание сбивается.
Я выпрямляюсь.
— Такие чувства к тебе у меня тоже есть.
Из-за спины раздаётся женский голос.
— Не слушай эту шизанутую

Я вздрагиваю. Оборачиваюсь и опускаю глаза — колясочница. Вам бы всем, что ли, колокольчики приварить?
Впервые рассматриваю её вблизи. Морщины будто впились прямо в череп. Лицо опухшее — то ли от лекарств, то ли от алкоголя. Скорее всего, и от того, и от другого. Но огромные голубые глаза, маленький нос и губы в форме бабочки никуда не делись.

— Инвалидов не приглашали — катись отсюда, — говорит Марина.
— Тогда тебе тоже тут не место, душевная инвалидка.
Колясочница сверлит её взглядом, потом переводит его на меня.
— Парень, эта девка прикончила всех своих бывших. Послушай мудрую женщину и держись от неё подальше.
До этого я слышал только её крики. Оказывается, голос у неё мягкий, низкий, почти гипнотический. Будто русалка двадцать лет курила, а потом решила заманивать моряков на скалы. Вызывает доверие.
Марина даже не смотрит на неё.
— Бабуль, прими таблетки.
Женщина катится дальше, всё ещё убеждая меня держаться от Марины подальше.

— Тогда второй вопрос, — резко говорит Марина. — Какой у тебя диагноз?
Я вытягиваю руки над головой, разминаю вновь затёкшую шею. Слова колясочницы уже забылись — как и бред всех психов.
Сажусь на лавку, откидываюсь и упираюсь ладонями в доски.
— Синдром Кандинского — Клерамбо.
— Что?
— Вычитал в интернете. Больше всего похоже на то, что у меня.
Марина поднимает одну бровь.
— Диагноз из интернета? Ты идиот?
— Мне плевать, как это называется. Могу рассказать, как ощущается.
Она кивает, садится на корточки и начинает собирать клочки страниц дневника.
Я смотрю в пустоту перед собой.
— Я всегда был голосом в голове Миши. Миша — имя, которое дала ему мать. А Кристофером его называли братья. Взяли имя любимого гей-актёра. Пассивного мужика, которого в каждом видео насиловали.
Марина перестаёт собирать бумагу.
— Миша почти не разговаривал. Он вообще мало что делал. А я кричал у него в голове, что нужно сказать, куда пойти, кого ударить. Но он меня не слушал.
Марина придерживает волосы рукой и неотрывно смотрит на мой висок, словно пытается разглядеть Мишу сквозь кожу.
— Он не рассказывал матери про голос. Поэтому никто не знал, что с ним что-то не так.
— Значит, у тебя шизофрения?
— Нет. Или да. Но под обычную шизу это не подходит.
Мимо проходит парень, больше похожий на девочку, бросает рубль возле клочков страниц, кивает и говорит, что уборщицам здесь мало платят.
Мы молча провожаем его глазами.
— А чего стал звать себя Кристофером?
— Ну… чем чаще братья говорили «Крис», тем чаще я проявлялся. Злость Миши была моей пищей. Когда он подрос, у него начал вставать. Братья это заметили и полезли, приговаривая: «Кристофер, мы только посмотрим».
Марина, не моргая, нервно покусывает сухую губу.
— Тогда я впервые смог делать, а не говорить. Было довольно необычно управлять телом, а не смотреть фильм из черепной коробки. А имя я забрал потому, что именно благодаря ему вылез на свет.
На губе проступает красная полоска, но она продолжает смотреть не мигая.

— И что стало с Мишей?
— Ничего. Сидит внутри. Комментирует. Он ощущает, что его телом управляет кто-то извне.
Я откидываю голову назад.
— Он описывает всё, что происходит. Каждое моё движение. Каждую мелочь вокруг. Будто в голове без остановки кто-то ведёт рассказ о моей жизни. Даже сейчас мои слова дублируются у меня в голове. И то, что скажешь ты, тоже.
— «Так ты всё-таки меня слышишь?» — спрашивает Миша.
Я резко трясу головой, словно пытаюсь вытряхнуть из уха воду.
Ветер усиливается. Над зданием сгущаются тучи.
Санитар машет нам рукой, подзывая ко входу.
Прогулка окончена.
Марина смотрит на меня так, будто видит впервые.
На кончик носа падает первая капля.
Мы встаём. Идём к зданию.
— Раньше я тоже ощущал, что кто-то управляет моим телом, — продолжаю я по дороге. — Но я только и мог твердить: «Убей этого уё**а», «Укради кошелёк у отца», «Столкни брата с лестницы».
— Как Ваня?
— Нет. Ваня просто несёт чушь. А я давал полезные советы. Но не понимал, почему он не может их выполнить.
— А попытка самоубийства была его?
Дождь обрушивается сразу, плотной стеной, словно хочет спрятать от мира меня, Марину и Мишу.
Глаза заливает. Вытираю лицо и выставляю ладонь козырьком. Одежда за несколько секунд прилипает к телу.
Приходится почти кричать, чтобы перекрыть шум дождя.
— Иногда рассказ внутри головы подменяется. Становится слащавым. — На секунду замолкаю. — А я так привык к этим комментариям, что, когда он начинает говорить: «Я обнимаю Марину», рука — какого-то хера — действительно обнимает тебя.
Раньше я не замечал дублирования мыслей и собственных слов, как перестаём замечать стук колёс поезда. Но сейчас голова вот-вот взорвётся.
«Прекрати».
Мы останавливаемся.
Поднимаю лицо к небу. Хочу, чтобы дождь залился в мозг и промыл его.
Санитар кричит, чтобы мы шли быстрее.
Я стараюсь не моргать, хотя каждая капля бьёт прямо в глаза.
— И вот тогда… с Настей… Это моя бывшая. Аудиокнига в голове остановилась. Я не знаю, как Миша добрался до управления. Но таблетками он хотел убить меня, а прыжок с крыши оставил себе…
— Он не идиот. Просто так и остался четырнадцатилетним мальчишкой.
— Но чем это отличается от раздвоения личности?
Гром перекрывает голос санитара.
Мы продолжаем идти.
— Господи… Когда ты напиваешься и творишь херню, у тебя личность разделяется? У меня нет второй личности. Нет провалов в памяти. Я всегда в сознании. Есть только голос в голове.
— Мне кажется, ты ничего о себе не знаешь, — говорит Марина.
Её Чёрная тушь расползается под глазами.

— Миша слишком нежный и слабый, чтобы закончить свою жизнь. А Крис слишком прямой, агрессивный и тупой, чтобы наслаждаться удушением в туалете.
Я вопросительно смотрю на неё.
Мы входим в реабилитационный центр. С козырька над входом льётся вода. Санитар стоит у дверей. Лицо красное, на лбу пульсирует вена.
— Наконец-то. Ты тут с моей Мариной не воркуй, — говорит он и, натянув улыбку, подмигивает ей. Потом переводит взгляд на меня. — Тебя, Миша, кстати, через четыре дня выписывают.
Марина присвистывает.
— Поздравляю. Значит, здоров.

Только сейчас смысл его слов пробивается сквозь дождь, шум в голове и взгляд Марины.

Через четыре дня.
— А я провожу Марину до палаты. Ей согреться надо. Ты иди к себе.
Он тянется к ней.
Я перехватываю Марину выше локтя и наклоняюсь к самому её уху.
— Мой вопрос. Что произошло после того, как Рома развязал верёвки?
Марина поворачивает голову.
Наши лица оказываются почти вплотную.
— Значит, всё-таки начал читать.
Она тихо смеётся.
— Не скажу. Считай это твоей форой. Этот раунд я проиграла.
Марина прижимает указательный палец к губам.
— Два — Ноль.
Санитар, скрестив руки, напоминает, что здесь не место для переговоров и пора идти.
Марина даже не смотрит на него.
Вместо этого снова наклоняется ко мне.
— Когда полиция везла меня домой после забав в лесу, мне сообщили: «Очень жаль вам это говорить, но неделю назад ваш отец сел пьяным за руль. Ваши родители погибли».
Я невольно отстраняюсь, чтобы увидеть её лицо.
Безэмоциональное.
Словно она говорит не о смерти родителей, а читает новостную сводку.
— Я была очень рада за маму. Вот её освобождение. Но сожалела, что не помогла ей раньше.
Она замолкает.
За эти несколько секунд я пытаюсь понять, правильно ли услышал.
Смерть — освобождение.
И она жалеет лишь о том, что не приблизила его раньше.
— Мне не нужен такой раб, как ты. В этот раз я ждать не буду.
— Я сама спасу Мишу.
— Что это значит?
Она улыбается уже одними глазами и уходит вместе с санитаром.
Я остаюсь стоять под козырьком.
С волос капает вода.
Через четыре дня меня выписывают.
Я веду в счёте.
Но внутри почему-то пусто.
Почему-то кажется, что проиграл именно я.

Вернувшись в палату, замечаю, что тумбочка Вани раскрыта.
Она пуста.
Его перевели.
На самом дне лежит сложенная вдвое записка.
Я разворачиваю её.
«Мы с тобой ещё поиграем, мудак. Жаль, это будет не скоро. Но ожидание того стоит. Тебе понравится. ;)»