Кто уходит первым. Часть 3 (Глава 17)

Моё тело смотрело на пролетающие в темноте деревья и столбы, освещённые редкими фонарями. Поезд отбивал глухой, гипнотический такт. В окне мелькало прозрачное отражение белых волос. Марина сидела сбоку, уткнувшись в книгу, и что-то бубнила себе под нос. Тело перевело взгляд на её отражение и крепко зажмурилось.

Я пытался вытащить из памяти последние дни. Рука сдавила грудную клетку, сдерживая рвотный позыв.

Что хуже депрессии? Алкогольная депрессия после четырёхдневного запоя.

Это было уже после попытки самоубийства в ванной. Потом Марина вышла из психушки, и мы прыгнули с моста, а ещё позже то ли Крис, то ли Садист избил гея и показал запись Марине. В тот день она завалилась на кровать, а во мне кто-то уже представлял, как её изнасилует. Марина выглядела невинной, как божья коровка. Слабость таких существ в том, что они не умеют пить.

Тело опустилось в компьютерное кресло и развернулось к ней.

— Итак, два — один. Теперь условия моей игры. Четыре дня живём у меня и пьём только алкоголь. Никакой питьевой воды. Захотела суп — из пива. Захотела кашу — на водке. И так далее.

Она посмотрела на меня щенячьим взглядом.

— Без воды мы подохнем за двое суток. А ещё я почти никогда не пила. — Она опустила взгляд. — Терпеть не могу алкоголь после того, как сбежала с выпускного. Тогда мы каждый день пили с Ромой и Игорем… Давай другую игру.

— Ты ещё не забыла, что знала про мою детскую травму, когда выбрала условием прошлой игры однополый секс? — Я рассмеялся. — Никаких других игр. Завтра начинаем.

В психушке мы почти не пересекались, да и сама атмосфера дурдома неплохо глушила похоть. Но после выписки всё стало сложнее. Мы прыгали с моста, смотрели на ноутбуке, как она трахается с девушкой, как я избиваю мужика… После такого не только мне — даже Крису и Мише становилось всё тяжелее сопротивляться желанию её поиметь.

Я открыл глаза в поезде. Марина продолжала что-то бубнить. Растопырил пальцы перед окном и несколько секунд рассматривал их.

Чёртов трип. Теперь х** поймёшь: это я двигаю телом или просто сижу где-то внутри. Я сжал кулаки, проверяя, и откинулся на спинку. Закрыл глаза.

В голове потекли уже не мои мысли.

После ванной несколько дней в голове было тихо. На встречу с Мариной в психушку тело пришло без Миши, без Криса, без кого-то третьего. Никто не спорил, не перетягивал управление, не говорил изнутри. Был просто человек, который мог смеяться, злиться, хрустеть пальцами, смущаться и на вопрос Марины «кто ты?» отвечал: «Я есть я».

А потом тишина закончилась. Голоса вернулись, но всё уже работало иначе. Раньше, даже когда Миша и Крис спорили, почти всегда было понятно, кто держит тело. Кто говорит. Кто двигает рукой. Кто хочет. А Садист тогда ещё просто прятался за Крисом. Они только успели его обнаружить — и вся эта система уже начала разваливаться.

После трипа границы поплыли. Мысли, желания и движения начали наслаиваться друг на друга.

А я впервые начал видеть всё это со стороны. На мосту голоса уже звучали в голове. Позже, с тем геем, я будто сидел в зрительном зале и смотрел спектакль про самого себя. Между мной и сценой словно стояло тюремное стекло. Они меня не видели, а я не мог до них докричаться.

И чем дольше я смотрел, тем сильнее мучил один вопрос:

если Миша — там, Крис — там, Садист — тоже там, то кто тогда смотрит?

Кто я, чёрт возьми?

Но больше всего пугало другое.

Иногда тело продолжало двигаться, а я не знал, кто им управляет. И никто из них тоже не знал.

Фонари за окном закончились, и я смотрел на чёрный лес. Взгляд цеплялся за столбы, один за другим разрезавшие темноту. В окне отражалась Марина.

Отражение дёрнулось.

Блеснуло лезвие.

Удар. Что-то острое вошло в моё плечо до упора.

Я сдавленно заорал и вжался в окно. Левой рукой схватил Марину за запястье и рванул от себя. Нож выскочил из чёрной толстовки. На лезвии осталась кровь.

Адская боль.

Я зажал рану ладонью, скорчился на сиденье и заскулил сквозь стиснутые зубы.

Я всё это уже видел…

Марина прикрывала рот ладонью и посмеивалась.

— Дорогой, что случилось? — спросила она, сведя брови.

Мужчина в конце вагона обернулся.

— Какая-то мразь укусила.

Пока Марина копалась в рюкзаке, кровь просочилась сквозь ткань и потекла между пальцами. Она достала аптечку: антисептик, вату, бинт.

Игра началась. Только эта конченая выбрала самое неподходящее время.

Марина помогла мне осторожно вытащить раненую руку из рукава и задрала толстовку к ключице. Потом принялась бинтовать плечо.

В ночь, когда мы обсудили условия алкомарафона и договорились начать на следующий день, тело кинуло плед на пол, взяло одеяло с подушкой и легло. Марина устроилась в моей кровати.

Почему так?

Крис бы сказал: пусть спит на голом полу. Садист — срочно надо лечь рядом. А Миша, скорее всего, ждал бы, пока всё решит Марина.

Но на сцене никого не было. Тело двигалось само. А я думал, правильно ли вообще укладывать врага в свою кровать. Тем более настолько прогибаться под Марину.

— Спокойной ночи, любимый. Спасибо за кровать. — Она похихикала.

Тело похрустело пальцами, отвернулось к стенке и стало засыпать.

Меня раздражало, что в последнее время Марина слишком часто называла меня «любимым». Очередная манипуляция. Но я чувствовал, как это действует на Мишу.

Тело проснулось и, приподнявшись, глянуло на Марину. Она лежала на животе, уткнувшись щекой в подушку, обнимала её обеими руками и тихо сопела. Рот был приоткрыт, будто кольцо в губе тянуло её вниз. Макияж размазался — ей было лень смывать его перед сном.

Я не мог поверить, что это хрупкое существо могло довести бывших парней до самоубийства.

Колясочница явно соврала.

Но мы ведь тоже играем на самоубийство…

Часто меня выбрасывало с наблюдательного поста. В такие моменты я просто переставал существовать.

Я аккуратно забрался на Марину, провёл пальцами по её волосам и слегка сжал их в кулаке. Начал тереться о неё невставшим членом и постанывать.

— Да, моя маленькая… Не просыпайся. Ах… как же хорошо.

Она отмахнулась перед моим носом, как от назойливой мухи, не отрывая лица от подушки. Я замер. Хотелось, чтобы она проснулась и закричала: «Что ты делаешь?» Или наоборот: «Трахай сильнее».

А она просто отмахнулась. Скучно. Я слез с неё и поплёлся на кухню.

— Вставай. Пора завтракать.

Я приготовил омлет, пока сонная Марина в трусах и майке выползала на кухню. Глянул на её ноги и присвистнул.
Она поймала мой взгляд, и я сразу отвернулся. Руки вдруг стало некуда деть. Я сунул их в карманы, вытащил, потёр ладони о штаны и только потом снова поднял глаза.

— Меняем правила игры. Будем бить друг друга ремнём по заднице, пока кто-нибудь не сдастся.

Марина зевнула, не прикрывая рот. Я поставил перед нами две кружки с пакетиками чая, взял закипевший чайник и наполнил их. В нос ударил запах кипячёной водки. Марину передёрнуло, как от нашатыря.

Пока водка темнела от чая, я представлял её привязанной к стулу в одном белье. Бью ладонью по лицу, а она молчит.

Ещё раз.

Сильнее.

Я стиснул ручку чайника. Поставил его обратно и покрутил головой, разминая затёкшую шею. В воображении Марина уже стояла в кандалах, а моя рука с ремнём застыла в воздухе.

Мне стало жалко её бить.

Это ещё что за хрень?!

Я заметил, что у меня в чае водки больше, чем у Марины, и решил ей ещё подлить. Наклонил чайник и промахнулся мимо кружки. Горячая водка плеснула на стол и капнула мне на босую ногу. Марина засмеялась. Кулак дёрнулся, собираясь врезать по столу, но я спросил:

— Опс. Тебя не залило?

Я разжал кулак, схватил лежавшее рядом полотенце и принялся вытирать стол.

— Ты паром уже напился?

— Нет. — Я глянул ей в глаза и потёр шею. — Просто опьянён твоей утренней невинностью.

Марина изобразила рвотный позыв. Я вытер лужу на полу и отправил полотенце в мусорку. Мы принялись за завтрак, запивая всё нашим «чаем», и изображать тошноту уже не пришлось.

Первый глоток обжёг весь рот.

Горячая крепкая водка со вкусом ромашки.

Я скорчился и высунул язык.

— Господи боже мой, как ужасно и прекрасно, — сказала Марина, глядя на меня.

Я поднял бровь.

— Когда ты кривишься, выглядишь не так уродливо.

На моём лице будто выключили свет.

— Да шучу я. Будь ты правда уродом, не стала бы с тобой играть.

Я сжался, не зная, куда деть глаза, и уставился в пол.

— Значит, я в твоём вкусе? А ты уже достаточно пьяная, чтобы я тебя изнасиловал?

Марина помотала головой.

До обеда Марина съездила к себе за необходимыми вещами и забила ими здоровенную дорожную сумку. От моей помощи отказалась. Пока она ездила, я пил только алкоголь. Уверен, она тоже. Марина любила переигрывать, не нарушая правил.

К обеду она вернулась. Переоделась в легинсы и майку. Я помогал разгребать её хлам и распихивать по своему шкафу.

Марина въехала в мою квартиру так же неожиданно, как когда-то в мою жизнь.

Мы прочли на пачке макарон инструкцию: «Довести воду до кипения и варить семь минут».
Марина довела до кипения пиво и забросила туда спагетти.

Кухня по запаху превратилась в пивзавод. Макароны стали грязно-жёлтыми. Сверху сыр, кетчуп, ещё больше сыра. Но всё это проиграло пивной горечи, и содержимое кастрюли полетело в мусорку.

Заказали пиццу.

К концу дня сознание плыло. Мы глубоко дышали, словно пытались вытянуть из воздуха хоть немного влаги. Валялись поперёк кровати: её ступни возле моей головы, мои — возле её. И смотрели в потолок.

Бытовая поза 69.

Мы успели обсудить всё на свете, но разговор напоминал карточную партию. Каждый подкидывал что-нибудь безопасное, придерживал козыри и пытался подсмотреть карты у другого в руке. Чем больше знаешь о прошлом человека и о том, как он поведёт себя в разных ситуациях, тем больше у тебя козырей. А значит — власти над ним.

Закон человеческих взаимоотношений.

— Я в детстве избивал братьев. Раскаиваюсь, но они это заслужили. А твои бывшие заслуживали смерти? Ты ведь доводила их до самоубийства, да? — сделал я свой ход.

— Конечно. Одного уговорила кинуться под поезд, потому что ему не нравился мой пирсинг. — Марина жестами разыгрывала каждую сцену перед потолком. — Со вторым поспорила, что он не сможет минуту провисеть в петле. После этого он перестал задавать тупые вопросы. А ещё я умею превращаться в осьминога.

Она отбилась джокером. Сарказм.

— Я серьёзно.

— И я. Сейчас покажу.

Она вытянула руки и ноги к потолку и начала извиваться, изображая осьминога и издавая какие-то хрипы.

Мы засмеялись. Карты полетели в отбой. Пить хотелось всё сильнее. Скоро сам стану осьминогом. Реинкарнирую после смерти.
Марина вдруг вскочила.

— Придумала!

И побежала на кухню. Я поплёлся следом. Она достала из морозилки пачку овощей, высыпала их на сковородку и включила плиту.

— По факту это вода. Но в водке тоже есть вода. По правилам нам нельзя только питьевую воду, верно?

Я уже хотел сказать «нет», но гортань пересохла, будто после тренировки в жару. Провёл сухим языком по губам и кивнул.

Пока овощи остывали, мы таскали их прямо со сковородки и закидывали в рот, пытаясь высосать хоть немного жидкости.

В какой-то момент Марина схватила меня за член через штаны. Я отвёл взгляд и растерянно улыбнулся, но с диким удовольствием потянулся к ней. Она тут же упёрлась ладонью мне в лицо и голосом пьяного гопника выдала:

— Куда лезешь, быдло, а? Если девушка трогает тебя там, это ещё ничего не значит!

— А если я тебя там потрогаю? Это тоже ничего не значит?

— Тогда я вызову на тебя копов.

Грёбаная механика мира.

Мы разлили по стаканам оставшуюся в сковородке жидкость и выпили.

Я сел на подоконник и завис в мыслях. Внутри Миша, Крис и Садист мелькали, как символы в игровом автомате. Ещё недавно Садист просто прятался за Крисом. Теперь они будто налезали друг на друга. И я нихера не понимал, кто вообще об этом думает.

Марина схватила меня за шкирку и стащила с подоконника, вытаскивая из мыслей.

— Не думай. Тебе не идёт.

Она взяла меня за руку и потащила в постель. Войдя в спальню, Марина выключила свет, и мы рухнули на кровать. Она лежала в легинсах и майке, я — в шортах. Всё ещё держала меня за руку, но через несколько минут пальцы расслабились. Марина уже ровно сопела.

Я лежал и смотрел, как луна подсвечивает её губы, очертания груди и задницы. Левая рука потянулась к её груди. Правая тут же схватила левую за запястье.

В голове Садист и Миша тянули канат каждый в свою сторону.

Только Крис стоял в стороне и медленно дышал. Как учил эскорт-друг в психушке. То есть психолог.

Садист рванул канат на себя.

Миша, друг мой, пошёл на***. Я ради этой ночи условия и придумал.

Миша потянул обратно.

Казалось, я целую вечность не слышал их споров.

Садист, отвали. Это я придумал алкомарафон, чтобы больше узнать о Марине. Если она проснётся от твоей херни, вряд ли после этого расскажет, что было дальше в её «Дневнике Бога».

Меня тошнило то ли от их спора, то ли от алкоголя.

Вагон качнуло. Еда подступила к горлу. Я сглотнул. Уже двое суток я не мог отойти от алкомарафона. Придерживал перевязанное плечо, а Марина рассказывала, как романтично будет ночевать в лесу, где водятся волки, медведи и лоси.

Поезд остановился, и мы поднялись. Я накинул сумку на спину, а Марина закинула походный рюкзак на одно плечо и подхватила чехол с палаткой. По привычке взял правой рукой тубус с автоматической палаткой — боль прострелила до головы. Выругавшись, перехватил его левой, и мы пошли к выходу.

В вагоне, кроме нас, никого не осталось. За окнами пустовал перрон. Марина продолжала увлечённо болтать, то ли делая вид, то ли действительно забыв, что несколько минут назад продырявила мне плечо.

У двери я потянулся больной рукой к складному ножу в кармане, но понял, что ударить ею не смогу. Осторожно переложил тубус в правую. Волна адреналина перебивала боль. За ножом полез уже левой.

Хитрая сука. Специально ведь правую руку покалечила.

Нож лёг в ладонь. Дыхание участилось. Но тело почему-то медлило.

Марина ступила на первую ступеньку. Я ещё раз оглядел пустой перрон. Рюкзак висел на одной лямке, открывая левую лопатку.

Я замахнулся и вонзил кончик ножа ей в спину.

Вы когда-нибудь пробовали бросать левой рукой, если вы правша? Этот удар получился таким же нелепым. Сразу выдернул нож.

Марина заорала. Чехол с палаткой выскользнул из руки, прокатился по ступенькам и упал на перрон. Она схватилась за рану. Рюкзак съехал с плеча и потянул её вбок. Марина врезалась плечом в стенку вагона.

«Осторожно, двери закрываются».

— Урод! Сука! — Она обернулась ко мне, щурясь от боли, и продолжила спускаться. — Крыса. Мразь. Не зря второе имя у тебя КРИС!

Последнее она процедила сквозь зубы. Не переставая ругаться, подняла палатку и пошла к вокзалу. Я молча улыбался, прижимая ладонь к плечу.

Секунду назад больно было мне. Теперь — ей.

Как же приятно.

По дороге в вокзальный туалет я прижимал её рану, несмотря на боль в собственном плече. Сама Марина дотянуться не могла. Кровь стекала по спине и впитывалась в серые спортивные штаны. Она всю дорогу ругалась.

В туалете Марина сняла кофту и майку, оставшись в лифчике. Я осмотрел рану.

— Да у тебя тут царапина по сравнению с моей.

— Что ты там говоришь? Я не разбираю крысячьего языка!

— Ты меня крысой называешь?! Ты мне плечо продырявила, чтобы я нормально ударить не мог.

Я начал мотать бинт крест-накрест, а Марина наблюдала за мной через зеркало. Бинт шёл через плечо и проходил между грудей.

Посмотрел в зеркало — увидел отражение груди. Опустил глаза — настоящую.

Снова зеркало. Снова грудь. Бинт ложился всё кривее.

— А ты мне спину продырявил, чтобы пялиться на мои сиськи, пока мотаешь?

Дверь туалета открылась. Мы одновременно повернулись. На пороге стояла женщина и молча смотрела то на меня, то на полуголую Марину.

Мы переглянулись и улыбнулись.

Знакомая картина.

В прошлый раз нас застали в туалете за удушением. Сейчас всё было приличнее — всего два ножевых прокола.
— Идите ссыте. Чё встали? — вякнула Марина.

Женщина перекрестилась, как та бабка в психушке, и вышла.

— Это, получается, было моё первое проникновение в тебя? — спросила Марина, наблюдая, как я завязываю узел у неё на груди.

Я подтянул бинт, проведя костяшками по её груди. Поправил край возле лифчика, хотя он и так лежал нормально. Потом ещё раз провёл пальцами под бинтом, будто проверяя, не перекрутился ли.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Она прищурилась.

— Мне не понравилось, — ответил я.

— Странно. Я была уверена, что тебе понравится, когда в тебя войдёт девушка.

Мы заулыбались. Марина накинула коричневую вязаную кофту с маленькой дыркой на спине и протянула мне рюкзак.

Она пырнула первая.

Пусть сама тащит.

Но она его реально не потянет. Мы ей спину продырявили!

Плевать. Мне слишком херово, чтобы спорить.

Марина нахмурилась. Я закинул её рюкзак на левое плечо поверх своей сумки и подхватил тубус с палаткой. Марина взяла свою складную палатку в чехле.

Мы вышли с вокзала и продолжили путь в Налибокскую пущу — бескрайний белорусский лес, кишащий дикими зверями, где легко затеряться навечно.

Особенно Марине.

После алкомарафона кто-то внутри меня начал ненавидеть её слишком сильно.

На второй день алкомарафона я проснулся и понял, что рука где-то зажата. Ладони было жарко. Приподнял голову, разлепил глаза и понял почему.

Моя рука оказалась у Марины под легинсами и трусами, сжимая голую задницу.

Я дважды потянул на себя, но перекрутившиеся вокруг запястья нитки стрингов не отпустили.

Плевать.

Голову будто всю ночь отбивали молотком. Я снова рухнул на подушку.

Ещё три дня в таком темпе. Как же хочется пить… Глаза закрылись.

Я снова отключился, так и оставшись запутанным в Марине.