Кто уходит первым. Часть 3 (Глава 18)

Приглушённый гул тел, бьющихся о воду, и детские вопли. Я был под водой и жадно пытался выпить весь аквапарк. Захлёбывался, но продолжал глотать. Вода не попадала внутрь — исчезала прямо во рту. Я вынырнул, замотал головой и разлепил щиплющие глаза. С горки неслась девочка. Я успел закрыть лицо руками, но она пятками влетела мне в нос.

Я вскочил на кровати и попытался схватиться за голову. Рука, застрявшая в трусах Марины, дёрнула её задницу ко мне. Она выругалась во сне и перехватила меня за предплечье. Расслабил кисть и осторожно потянул руку на себя. Резинка трусов не отпускала. Марина сильнее сжала пальцы.
Я замер.
— Что ты делаешь? — пробормотала она.
— Запутался.
Не открывая глаз, Марина полезла себе в трусы и распутала мою руку.
Я вроде был свободен…

Встал и пошёл умываться. Тело было убито, а вместе с похмельем в голову полезло старое дерьмо.

Со стороны я полжизни был молчаливым и топорным. Внутри — сжатой пружиной. Эмоций всегда было слишком много, и я привык их прятать.
Братья доводили не только меня, но и мать. Отец вечно попрекал её: плохо убирается, плохо готовит, плохо воспитывает. А мать работала на трёх работах, пытаясь прокормить нас.
Отец менял работы, говорил, что ищет себя, но обычно находил только место перед телевизором.
— Опять грёбаные макароны?! — кричал он матери, вернувшейся со второй за день работы.
И в этом царстве хаоса, где мать была канализацией для негативных эмоций всей семьи, я быстро понял: мне нельзя плакать, жаловаться и кричать. В двенадцать лет у меня начался бруксизм — во сне я так сильно сжимал зубы и скрежетал ими, что со временем они начали стачиваться.
Будто каждую ночь перемалывал во рту голову отца.
— Что с лицом? — спросила Марина, заметив, что я уже пять минут смотрю в свой пивной чай.
— Семью вспоминаю.
— Когда вспоминаешь семью, на лице должна быть улыбка.
Марина потрепала меня по волосам, встала и открыла холодильник.

— Когда я вышел из психушки, брат сообщил, что мать умерла.

— Поздравляю её. Теперь свободно летает в небесах, а её душа больше не гниёт внутри разлагающегося тела.

На лице Марины ничего не дрогнуло. О смерти своей матери она говорила так же спокойно.
Она достала наше орудие пыток и стала читать этикетку.

— Это да. Но я всю жизнь старался быть лучшей версией себя ради матери. И даже так у меня не особо выходило. — Я хлебнул пивной чай и скривился. — А теперь даже мотива нет дальше стараться. Хотя если проиграю — можно будет вообще не париться.

Марина разливает водку по стопкам.
— Только не надо специально поддаваться в игре, чтоб побыстрее умереть. — Она глядит на меня и улыбается.
Я беру стопку и смотрю сквозь неё на расплывающуюся реальность.
— Я, кстати, ещё раз чуть не сдох, пока ты была в психушке. Хотя иногда кажется, что у меня всё-таки получилось. Всё какое-то ненастоящее. А я даже не знаю, кого обвинить в самоубийстве.
Марина обнимает меня сзади и шепчет на ухо:
— Сам виноват. Не нашёл царя в голове — холопы будут по очереди садиться на трон.
Она целует меня в мочку уха.
— Но мне это в тебе и нравится. Никого интереснее тебя не встречала. Но если ещё раз попробуешь умереть вне игры — я лично спущусь за тобой в ад и буду пытать водкой. Не четыре дня, а вечность.
— Это забавно. Если я и правда умер, то ты уже спустилась за мной. Значит, алкомарафон не закончится.
Марина садится напротив и поднимает стопку.
— Пытать водкой слишком просто. В этом аду я придумаю что-нибудь поинтереснее. — Она протягивает стопку ко мне. — Выпьем за то, чтоб мы не стали нормальными.

Мы чокнулись. Во всех смыслах. И выпили.
— Всё, хватит киснуть. Нужны игры. — Марина поставила стопку. — Погнали на рынок, закупим помидоров и огурцов. Там много жидкости. Так и выживем.
Я кивнул.
— Кто быстрее доберётся до рынка — тот круче, — сказала Марина и побежала одеваться.
Я ухмыльнулся. Я же не ребёнок, чтобы хотеть быть «круче». Поэтому накинул тапки, схватил флягу, вышел и вызвал лифт. Спустившись, зажал кнопку открытия дверей, чтобы кабина осталась внизу. Потом вызвал такси, хотя рынок был всего в трёхстах метрах.
Я сидел на корточках у входа в рынок, ел огурцы и пил ликёр из фляги. Ждал. Земля тряслась, птицы разлетались, тектонические плиты смещались от топота Марины.

Вдали медленно увеличивался маленький белый силуэт. А слышал я её уже прекрасно.

— МИША-А-А-А! Я лифт десять минут ждала! Я убью тебя!

Когда ты пьяный на улице, жизнь становится намного динамичней. Даже если это второй день алкомарафона без питьевой воды.
Мы начали соревновались, кто меньше боится людей: клянчили деньги и цеплялись к прохожим с разговорами о трусах, смерти, сексе и птицах.
— Хочу ребёночка, — сказала Марина возле детской площадки. Её голова медленно качалась. — Не хочу ждать девять месяцев и разрывать себе влагалище!
Проходя мимо песочницы, я подхватил ребёнка и посадил себе на предплечье, прижав к плечу.
Марина тут же сообщила его матери, что мы бесплодны, поэтому берем ребенка в аренду.
С серьёзными лицами мы пошли дальше. Мать кинулась за нами, а Марина уже объясняла ребёнку, что теперь она его новая мама. Ребёнок смеялся. Женщина приближалась с криками. Марина сорвалась на бег. Я тоже дёрнулся следом — и замер.

Я уже видел эту картину. Мы с Мариной бежим с чужим ребёнком. Мать кричит вслед.

Я тут же поставил ребёнка обратно и побежал за Мариной.
— Блин, могли бы ещё немного повеселиться. Чего ты не побежал?
— Решил изменить судьбу.
— В смысле?
Марина остановилась. Женщина уже держала телефон возле уха.
— Помнишь, в психушке я говорил, что видел, как закапываю твой труп?
Марина кивнула.
— Если это тоже было будущее, значит, его можно не повторять.
Она несколько секунд смотрела на меня.
— Че ты несешь?

Дальше день провалился кусками. Что мы делали несколько часов — хер знает.
Следующее, что я помню: мы уже плелись по ночному городу, не очень понимая, где мы и как вообще сюда попали. Я почти не чувствовал тело. Мысли расплывались. Меня не существовало, и это было прекрасно.
К ночи жара и алкоголь окончательно высушили нас. Даже помидоры уже не спасали. Мы начали просить прохожих плюнуть в пустую бутылку из-под водки. И, на удивление, собрали грамм сто слюны. Я предложил дать балл тому, кто это выпьет.
Мы посмотрели на дно бутылки. Жёлтая слизь перемешалась с бледной и пузырилась, образуя какой-то симбиоз человеческой мерзости. Нас обоих передёрнуло.
— Не. Это уже слишком.
Бутылка полетела в мусорку.
— А с моста прыгнуть — это было не слишком, когда загадывал, да? — сказала Марина с усмешкой.
— А трахать девочку на скрытую запись типа окей? — Я покачивался и тыкал указательным пальцем в небо.
— Я хотя бы её удовлетворила. А ты мужика отпинал. — Марина покачала головой.
Я закрыл глаза, пытаясь решить, кто из нас хуже. Споткнулся о собственную ногу и в каком-то безумном танце стал ловить равновесие. Марина схватила меня за руку, пытаясь помочь, но ноги окончательно завязались в узел, и я полетел прямо в неё.
Она удерживала мою тушку, но лавочка за её спиной, как опытный борец, перекинула нас через себя.
Мы рухнули на траву, перевернулись на спины и заржали. Эхо разлетелось по спящему городу.
Кто в теле?
Я смотрел на жёлтые огоньки звёзд и фонарей. Их было много, но вместе они складывались в одну картину.
Сегодня я умел смеяться, веселиться и быть… собой? Что бы это ни значило.
Так и становятся алкоголиками.
Переплетая ноги, мы балансировали под фонарями. Марина держала меня под руку.

Марина тихо, будто самой себе, сказала:
— Я так хочу быть маленькой, слабой, глупенькой девочкой.
— Будь, — так же тихо ответил я.
— Божество не может быть слабым. — Она спрятала лицо в невидимый шарфик.
— Что за противоречие? Быть сильной ещё надо уметь. А слабой стать проще простого. Или у тебя там тоже голоса в голове?
— Я не псих, как ты. Никаких голосов. Тело может быть слабым, а вот сознание — нет. Оно создаёт реальность, а физиология — наши оковы. — Она два раза хлопнула меня по губам. — Всё, не будем об этом. Нудно.
Мы продолжили шаркать по ночным улицам, обнимались и придерживали друг друга, добираясь до моего… нашего дома. Из психов получается идеальная пара.

Но ненадолго.

В квартире мы рухнули возле двери.
— Очень хочется… пить, — сказала Марина, закрыв глаза и привалившись к стене.
Я смотрел на неё. Хотелось бы, чтобы мы всё-таки были нормальными.
— ПИВО-О-О, — промычала Марина.
Я сходил за бутылкой и протянул ей. Потом сел рядом, раскинув ноги.
Почему мне так дерьмово? Надо умыться.
Голова Марины упала на грудь. Веки смыкались, но бутылку пива она всё ещё держала открытой. Я поднялся и пошёл в ванную.
Марина, не поднимая головы, промычала:
— Выпей там водички. Пожалуйста.
Я закрыл дверь и уставился в зеркало, уперевшись руками в раковину. Оттуда на меня смотрели мутные глаза. Чёрные волосы были зачёсаны назад, несколько прядей выбились на лицо. Рот растянулся в улыбке. Глаза прищурились. Язык прошёлся по зубам, губы чмокнули.

— Миш, проваливай из нашего тела. Проваливай из нашей головы. — Палец ткнул в зеркало. — Ты ни разу в жизни нам не помог. ТЫ Е***АЯ СЛАБОСТЬ В НАШЕМ ТЕЛЕ.
Кулак сжался и врезал мне в лицо. Я дёрнул головой обратно к зеркалу, стиснув зубы.
— Я закопаю Марину. Даже не думай мне мешать.
Кулак врезался в стену. Грудная клетка задрожала. За дверью послышался тихий храп. Вены на шее вздулись. Веки пытались удержать слёзы, но те уже стекали по щекам и попадали на губы. Заложило нос. Руки закрыли глаза, и тело сползло на пол.
Как же я хочу умереть… Как я устал бороться с собой за право жить счастливо.
Я просидел в ванной то ли пару минут, то ли целую вечность, пока в голове не раздался спокойный голос.
«Выплеснули эмоции? Молодцы. А теперь вставайте».
Внутри было так спокойно.
«Вы уже не дети, боявшиеся побеспокоить мать. Хватит воевать с собой».
Я поднялся и снова посмотрел в зеркало. На лице появилась улыбка. Я медленно рассматривал себя — глаза, рот, каждую черту.
Это я.
Я потянулся, покрутил кистями и вышел из ванной. Подхватил спящую Марину, отнёс в кровать и уложил. Выключил свет, лёг рядом и обнял её.
Как же мне хорошо с ней. Она принимает меня таким, какой я есть. Прижался щекой к её спине. Внутри медленно разливалась нежность.

Если бы тогда знал, чем закончится алкомарафон, хер бы так к ней прижимался.

Ветка хлещет меня по лицу. Я хватаюсь за щёку. Продырявленное плечо болит. А внутри разливается ненависть.
Марина прижимает ладонь к ране на спине. Закат прячется за хвойными деревьями. Сухие ветки хрустят под ногами. Мы молча волочёмся вглубь леса, где проведём следующие три ночи.
В сумках и рюкзаках: еда, вода, палатки и необходимые инструменты.
— А ты знаешь, что волков здесь тьма и запахи они чуют отлично? — говорю я.
Марина кивает. Я не позволяю ей идти у меня за спиной — у нас ещё осталось по два удара ножом.
— И, зная это, ты решила пырнуть меня прямо перед походом в лес. Я правильно понимаю?
— Ну если бы я не обезвредила твою руку, ты бы пырнул меня сильнее.
Марина цепляется ногой за поваленное дерево. Я дёргаюсь, чтобы её поймать, но боль простреливает плечо. Зубы сжимаются. Она падает, ноет и протягивает мне руку. Я отворачиваюсь и иду дальше. Марина кое-как поднимается и догоняет меня. Я поглядываю на неё.
— Я не удивлюсь, если ты и правда бог. Такая же тупоголовая.
Марина скулит. Лес быстро выматывает неподготовленного человека, а обезвоживание и рана забирают остатки сил.
Я показываю ей медвежьи следы. Ягоды. Сообщаю, что её здесь сожрут.
— Тебя тоже сожрут, придурок.
Её взгляд мечется между деревьями, выискивая медведя. Где-то вдали хрустит ветка. Марина дёргается и прижимается ко мне. Я складываю пальцы будто нож и тыкаю её в рёбра. Она взвизгивает, хватается за бок и несколько секунд ищет рану.
— Надо быстрее найти место и поставить палатки, пока не стемнело.
Марина кивает. Глаза становятся влажными.

Я смотрю на неё.

Надеюсь, ты здесь сдохнешь, тварь.