Кто уходит первым. Часть 3 (Глава 19)

Над нами нависает багрово-серое небо, а мы плетёмся, как два зомби, по мокрой земле, перелезая через завалы поваленных деревьев.
Уже час молчим — все силы уходят на ноги, которые вот-вот откажут. Я ещё пытаюсь держать на лице уверенность, будто всё идёт по плану, но шатающееся тело, как предатель, выдаёт всю правду.
Ремень сумки и лямка рюкзака впиваются в плечи. Проклятый тубус в левой руке кажется уже тридцатикилограммовой гирей. Он цепляется за еловые ветки, дёргает меня назад и сбивает шаг. Левая кисть почти деревянная, пальцы не разогнуть.
Под ногами захлюпывает — мох скрывает глубокие лужи. Кроссовки окончательно промокают, тяжелеют и тянут ноги к земле. Где-то справа, сквозь густой подлесок, наконец блестит полоса реки Ислочи, а вместе с ней на нас обрушивается первая волна голодной июньской мошкары. Отмахиваясь как можем, мы смотрим друг на друга с ненавистью.
— Когда мы уже остановимся? — спрашивает Марина.
— Уже дошли. Это Ислочь.
— И нахера нам было плестись сюда? Мы давно могли завалиться где-нибудь в лесу и никуда больше не идти!
— А сколько ты воды с собой взяла? Литр? У меня тоже литр. На три ночи предлагаешь растянуть? А здесь захотели пить — спустились к реке.
— Да я уже из болота готова была пить, лишь бы больше никуда не идти, — говорит она, выплёвывая мошкару.
Возле реки я сбрасываю вещи на влажный песок. Спина сразу отзывается тупой, почти приятной болью от освобождения. Плечи горят от ремня и лямки, а правое, продырявленное Мариной, — отдельно.
Марина рушится на колени рядом с моей сумкой. Бледное лицо всё в красных укусах. Она смотрит на меня снизу вверх так, будто прямо сейчас решает, как удобнее утопить меня в Ислочи.
— Вставай. Если здесь останемся, ночью задубеем. Отойдём чуть дальше.
— ТАК НАХЕРА ТЫ ТОГДА ПРИШЁЛ СЮДА И СКИНУЛ ВЕЩИ?!
— Вид красивый. — Я оскаливаюсь. — Бери свой рюкзак. Я больше не могу его тащить.
Она забирает свой рюкзак и палатку в чехле, а я подхватываю сумку и тубус. Мы поднимаемся подальше от реки, на сухую хвою.
Я расчищаю место от шишек и веток, достаю из тубуса автоматическую палатку и раскидываю её. Марина сидит на корточках, копается в рюкзаке и время от времени прихлопывает мошкару, садящихся на руки и лицо.
Я складываю возле палатки ветки домиком, набрасываю сверху кору и поливаю смесью для розжига. Марина подходит и два раза прыскает чем-то прямо мне в глаза. Я зажмуриваюсь и ору.
— Да не ори ты. Это спрей от насекомых.
— А чё ты мне его в лицо льёшь?! — Я вытираю выступившие слёзы.
— В темноте показалось, что глаза закрыты. — Она усмехается. — Ладно, руки расставь и не подглядывай.
Я смотрю на неё, прищурившись от жжения. Пока она обрызгивает меня, спрашиваю:
— А чё ты его сразу в лесу не достала?
— Я альтруистка. Хотела лес покормить. — Она хихикает. — Да и ты очень забавно отбивался от мошкары покалеченной рукой.
Мы замолкаем. В тишине слышны только шипение аэрозоля и моё тяжёлое дыхание.
Я откапываю в сумке газовую горелку и наконец поджигаю костёр. Таскаю сырую кору, чтобы сильнее дымило и мошкара отвалила от моего лагеря. Марина усаживается на деревяшку возле огня и грызёт колбаску. Возвращаясь с очередной охапкой веток, спрашиваю:
— А ты свою палатку ставить не собираешься? Свой костёр разводить? Или забыла, что по правилам мы спим отдельно и каждый сам за себя?
Марина замирает с выпученными глазами и колбаской, зажатой между зубов.
— Миш, ну не в первую же ночь… — Она опускает глаза. — У меня очень болит лопатка, которую ты продырявил…
— Не прокатит, Марин. Либо отдавай балл, либо ставь свою палатку. — Я бросаю ветки рядом.
— Миш, ну пожалуйста. Давай тогда эту ночь не засчитаем. По логике всё начинается с нового дня. А сегодня мы ещё в поезде ехали.
— Я поэтому и сказал — три ночи. Я бы согласился, но после алкомарафона… На жалость можешь больше не давить.
Марина обхватывает себя руками и прячет подбородок в вязаную кофту.
— Я правда не собиралась так поступать. Я ведь пьяная была… Это спонтанно вышло.
Я копаюсь в сумке в поисках арахиса.
— Спонтанно? Ты меня за идиота держишь?
Марина молчит.
— Миш, если так хочешь отомстить, удержи меня в этом лесу подольше. А если сейчас не пустишь к себе — забирай свой балл и пошли домой.
Мы смотрим друг на друга, будто играем в гляделки. В огне с хлопком лопается полено. Я чешу всё ещё зудящее веко.
— Снова манипулируешь. Ладно, сегодня спишь у меня, а с завтрашнего дня начинаем. Но тогда выйдет четыре ночи. Я столько еды не взял — отловишь нам медведя.
Марина вскакивает с радостным «спасибо» и тянется меня обнять, но тут же дёргается от боли и хватается за спину.
— Спасибо, Миш. Хоть я и знаю, что ты это делаешь, чтобы посмотреть, как я буду мучиться. Но всё равно спасибо.
Под уханье сов мы раскладываем спальники внутри моей тесной одноместной палатки. Потом по очереди меняем друг другу повязки и выбрасываем старые — тёмно-бордовые от крови.
Марина старается дышать ровно, но не получается. Уже понятно, кто здесь сдастся первым.
Но мне этого мало.
Пока мы возимся, вокруг окончательно темнеет. За костром уже почти ничего не видно.
Туман густеет между деревьями. Холод пробирается даже сквозь одежду.
Я забираюсь в спальник, осторожно укладываюсь на спину и застёгиваю молнию.
Марина стучит по ней пальцами.
— Мы тут вдвоём не поместимся.
Она молча смотрит на меня.
— Я сказал нет.
Марина медленно водит пальцем по ткани. Второй рукой поправляет волосы и заглядывает мне в глаза. Я цокаю языком.
— Ладно. Только потому, что так будет теплее.
Поворачиваюсь на левый бок и, морщась от боли, расстёгиваю молнию. Марина дважды хлопает в ладоши и начинает втискиваться ко мне спиной. Пытается улечься — и тут же взвизгивает.
— В позе ложек не получится. На левом боку больно.

— Проснуться ночью и увидеть твоё лицо — тот ещё скример.
Она закатывает глаза и переворачивается ко мне. Кончики носов соприкасаются, и я сразу отдёргиваюсь.
Через боль в плече пытаюсь застегнуть молнию, но получается только наполовину. Спальник туго стягивает нас друг к другу.
Марина не сводит с меня глаз, пока я пытаюсь улечься удобнее. Хрен уложишься под таким взглядом. Я вообще не понимаю, куда смотреть.
Между хвойными ветками едва пробивается лунный свет. Я кладу руку поверх спальника, но она всё время соскальзывает. В конце концов ладонь оказывается на талии Марины.
Она тихо ахает и прикрывает глаза.
Я тоже зажмуриваюсь и пытаюсь зарыться лицом в надувную подушку. Её дыхание касается моего лица. Под толстовкой выступает пот. В тесном спальнике становится всё жарче.
Рука Марины медленно скользит ниже. Она щурится от боли, но не останавливается.
Где-то рядом хрустит ветка.
Её пальцы пробираются под штаны, цепляют резинку трусов и медленно стягивают её вниз. Холодные кончики касаются гладко выбритого лобка. Я сильнее вжимаюсь затылком в подушку. Член освобождается и сразу упирается ей в ладонь

Возле самой палатки хрустит хвоя. Я открываю глаза.
Мягкий тяжёлый шаг.
Ещё один.
Они проходят совсем рядом, за тонкой стенкой палатки. Рука Марины замирает у меня в шортах. Пальцы впиваются в кожу.

С другой стороны раздаётся такой же хруст.
Потом ещё. У самой моей головы. Мы перестаём дышать.
Их несколько.