Грин и его "Мой эпиграф" (Глава 4)

Прошло не меньше часа, прежде, чем я полностью привел мысли в порядок.
Хотелось определиться, чем следовало заняться в первую очередь.

Дома у меня был телефон, но его номером Дэзи не интересовалась, значит, или она его знала, как знала всю мою жизнь, или не считала нужным мне звонить.

И из всего навалившегося на меня за последние три дня для начала я решил сосредоточиться на эпиграфе Грина.

Почему из всего романа он выделил эпиграф к нему как самое важное, а не что-либо иное в самом романе, скажем, какую-нибудь авторскую ремарку или фразу одного из его героев?
И почему не просто “эпиграф”, а именно “мой” эпиграф?
Разве эпиграф к роману взят из книг самого Грина, является его собственным сочинением?
Нет, это не так.
Грин не сочинил слова эпиграфа, он просто взял их у кого-то другого, причем эти чужие слова показались ему настолько важными, что он взял их в качестве эпиграфа к своей очень сложной книге, в которой многие видят лишь Зов Несбывшегося, хотя и это тоже немало, но, может быть, этим Зовом Несбывшегося не исчерпывается тайна этого романа, может есть другой, более глубокий уровень, а мы только скользим по поверхности, когда говорим, что в каждом из нас подспудно живет этот Зов и нужно услышать его и следовать за ним, и тогда мы познаем тайну своего существования.
А не слишком ли просто мы толкуем Грина, одного из самых неразгаданных писателей двадцатого века?
Многие писали о нем, что видеть в нем простого сказочника или даже писателя, чья философия ограничивается призывом верить в чудо, следовать за своим сердцем, находить красоту везде, быть бесстрашным искателем истины и неутомимым путешественником, это сильное упрощение Грина, метафизика которого сродни мистическим творениям философов, которые искали суть явлений не вовне, а внутри, исследовали природу добра и зла не в антагонизме добрых злых людей, а на уровне той вечной борьбы, которая ведется в душе каждого человека и никогда не заканчивается.
Я много читал Грина, и не только его, поэтому чувствовал верность своих догадок.
Грин бывает глубок даже там, где от него первоначально не ждешь никакой глубины. С возрастом приходит это понимание, но я не литературовед, хотя без ложной скромности, и мог бы им стать, если бы раньше слушал свой Зов Несбывшегося. Я никогда бы не стал обыкновенным бухгалтером, кем в настоящее время и являлся. Моя работа мне нравилась, но все же это было не то, это не было Призванием моей жизни.
И сейчас, после встречи с Дэзи, после встречи с Грином, после слов о “Моем эпиграфе” мне до боли захотелось стать тем, кем я и был всю жизнь, к чему у меня всегда лежала душа: читать хорошие книги, писать о них, думать о смысле жизни, стать писателем или философом, написать свою книгу, причем написать так, как никто еще не писал, и это была не гордыня, не тщеславие, это было искренняя потребность поделиться тем, что постепенно вызревало в душе и требовало выплеснуться не только для самовыражения и самореализации, а прежде всего для того, чтобы найти единомышленников, а еще вернее, единоверцев. Мое одиночество искало общения с такими самыми, каким был я. Я жил в пустыне, но пустыня была не для меня.
Не всегда одиночество было тяжестью, оно бывало и отдохновением.
Я не был человеком толпы, иногда я даже любил одиночество.
Скажу больше: я никогда не понимал людей, которые никогда не любили одиночество.
Одиночество – благо для того, кто хочет подумать, кто он есть, куда направляется, правильно ли живет и прочее.
Но в больших количествах одиночество может принести и вред, оно как лекарство, которое может стать и ядом.
Я снова подумал о Грине.
Отшельник Грин наверняка об одиночестве думал так же как и я.
Недаром у меня к нему так лежит душа, как и к Антону Чехову, тоже известному отшельнику.
Так что же “эпиграф”, не просто “эпиграф”, а “Мой эпиграф”?
Очевидно, Грин примерял эти слова на себя и они вошли в его плоть и кровь, или вернее, они раскрыли сущность его души, его мировоззрения, его метафизики настолько полно, что он назвал его “Моим”.
Эту тайну я постараюсь разгадать и с этого завтра начну свой день.