Кто я такой, что меня выбрала Дэзи? (Глава 7)

Итак, решить тайну “моего эпиграфа” Грина с наскока у меня не вышло.

Может быть, мне попытаться решить другие загадки, например, почему и Дэзи, и Фрэзи, и Грин сошлись во мнении, что я их устраиваю в каком-то их едином общем замысле.
Например, Дэзи меня выбрала, Грин понял причину ее выбора, а Фрэзи, заявила, что хотя я и не Томас Гарвей, это не важно. Значит и автор, и две оживших его литературных героини решили, что во мне есть что-то, на что они обратили особое внимание и выделили меня из остальных. Но что было во мне таким уж особенным?

Я никогда не считал себя каким-то особенным.

В детстве не выделялся ни силой, ни храбростью, ни геройством.
На уроках физкультуры по успеваемости был ближе к концу, чем к середине.
Но следует признать, что по большинству других школьных дисциплин, особенно таких гуманитарных, как история, география, русский язык и литература, мои отметки за все десятилетнее время обучения редко опускались ниже “хорошо”.

Своей успеваемостью я не кичился и нос не задирал, всегда был готов помочь школьным товарищам по любым предметам, где чувствовал себя способным на это.

В компаниях сверстников ни в каких играх или затеях никогда не был заводилой, редко и плохо играл в футбол, баскетбол и настольный теннис, зато любил и умел плавать и гонять на велосипеде, а во дворе часто выигрывал в шахматах у ребят моего возраста и даже немного старше, но и тут особых вершин не достиг, хотя восхищался Чигориным, Алехиным, Капабланкой, Талем и Ботвинником.
Помню, как однажды с моим другом Сережкой Цветковым, старше меня на год, мы вдвоем доплыли до волнолома в нашей портовой бухте, а потом, не останавливаясь обратно, проплыв в обе стороны, наверное, километра три. До сих пор не пойму, как нас, четырнадцати- и пятнадцати-летних мальчишек не задержали и мы избежали неприятностей.

Я рос очень живым и общительным ребенком, верил всему тому, чему учили в школе, обожал читать про войну, приключения на море и на суше, путешествия в дальних странах, разведчиков, шпионов и партизан.
Я искренне верил, что мы строим самое лучшее и счастливое общество в мире.
Моими любимыми книгами были не только романы, повести и рассказы Жюля Верна, Майна Рида, Фенимора Купера, Вальтера Скотта, Роберта Стивенсона, Конана Дойла, Герберта Уэллса, Льва Кассиля, Аркадия Гайдара, Вениамина Каверина, Валентина Катаева, но и, как я сейчас понимаю, опусы о детстве, школьных годах и революционной деятельности Володи Ульянова, ставшего впоследствии Владимиром Ильичем Лениным.
Еще я очень мечтал стать пионером и комсомольцем, и был очень счастлив, когда эти мечты осуществились.
С понравившимися девчонками я всегда робел, а с вступлением в пору отрочества и, особенно, юности и молодости я стал просто болезненно застенчивым.
Например, в 22 года я ехал в киевском метро и какая-то очень милая и симпатичная девушка сказала с улыбкой мне что-то очень доброе и хорошее, я же не расслышав ее слов в ответ только неловко улыбнулся и пробормотал какую-то несуразицу в духе “да, конечно”, хотя с чем именно соглашался не имел ни малейшего понятия.
К девушкам и женщинам очень долгое время я относился как к небожителям, хотя у многих моих сверстников подобное отношение вызывало только насмешки.
Я был влюбчив, и свои чувства изливал в стихах, а моими любимыми поэтами были Сергей Есенин, Александр Блок и Михаил Лермонтов, причем последнего я ставил выше Александра Пушкина.
Еще я был органически не способен врать и не любил слушать сальные анекдоты.
Что же нашла во мне Дэзи?
Все началось с книжки Грина, а потом пошло-поехало.
Я раскрылся навстречу ей как цветок раскрывается солнцу.
Может потому, что почувствовал в ней родной огонек?
Насчет огонька.
Иногда он не горит во мне, а мерцает, но я очень стараюсь, чтобы он не погас окончательно.
На улице уже темно, а я стою на балконе и смотрю, как в окнах домов напротив один за другим зажигается свет.
Самое главное в жизни это свет, свет, который горит в душе каждого, но не каждый хочет или может его пронести до конца, да и есть ли вообще этот конец, может путь никогда не кончается, и все дело только в неугасимости света и бесконечности пути?
Верно, Дэзи?