Мать (Глава 15)

Мама…
Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал тебя.
Любовь и нежность переполняют сердце, а глаза затуманиваются слезами, когда всплывает в памяти твое лицо, освещенное закатным солнцем, бившем прямо в открытую входную дверь нашей квартиры, в последний миг последней встречи.
Ты была в инвалидной коляске, маленькая, худенькая, беззащитная и молча смотрела, не отрывая глаз, на сына, стоящего уже на площадке, и бросающего тебе свой прощальный взгляд.
Я и не знал тогда, что больше тебя никогда не увижу.
Когда ты ушла от нас, отец не ждал нашего приезда с сестрой из–за снежных буранов, перекрывших дороги, и мы опоздали, кто на сутки, а кто и на двое.
И только могильный холмик увидел я на окраине городского кладбища, продуваемого ледяным ветром в зимний белесый день.
Но эта прощальная наша встреча!..
Мама, мама…
Как я любил тебя!
Но ты была всегда такой строгой, такой неприступной, такой неласковой…
Ты любила меня, заботилась обо мне, но мне так не хватало твоего тепла…
Да и только ли мне?
Насчет Зины не скажу ничего, я тут, возможно, пристрастен, но вот отец, незадолго до своего ухода, в минуту откровенности признался мне, что и ему не хватало твоего тепла, он назвал тебя “жесткой”, и что ему было нелегко.
Ты на работе была типичным руководителем, дома прекрасной хозяйкой, тянулась к хорошим книгам и фильмам, знала немецкий и английский.
По характеру ты была сильнее отца, но почему-то никогда не могла обуздать отца в его методах воспитания детей.
Лишь часто повторяла:
– Петя, ну нельзя же так!

И это все, что ты могла сказать в защиту.

Но и сама ты могла сорваться, твой крик раздавался в квартире, и я не знал, куда мне от тебя спрятаться.
Однажды я заперся в туалете, но ты рванула дверь так, что сорвала крючок, но, когда ты увидела глаза девятилетнего ребенка, наполненные ужасом, твой крик внезапно прервался и я увидел как раскаяние румянцем растекается у тебя по лицу.
В первом классе мы писали сочинение о любви к маме, и я написал сочинение из одной фразы: “Я люблю свою маму, но стоит ей посмотреть на меня и мне все уже становится ясно”.
Ты так смеялась над этим моим сочинением.
И лишь теперь, десятки лет спустя, я понимаю, что на самом деле это грустное сочинение, а до этого никогда о нем так не думал, мне всю жизнь оно казалось очень забавным, оно было таким непосредственным и доверчивым.
Отец всегда с тобой советовался, он очень ценил твой ум и умение ладить с людьми.
В отличие от отца, постоянно конфликтовавшего с начальством и коллегами в его нестихающей борьбе за справедливость, я не помню ни одного аналогичного случая из твоей жизни. Ты никогда не была бесхребетной или услужливой, всегда могла настоять на своем, но как тебе удавалось не приносить в дом рассказы о конфликтах на своей работе, ума не приложу.
Может у тебя их, и правда, не было, или мы, дети, просто не знали об этом?
Иногда вы с отцом ругались, он тогда называл тебя “истеричкой”.

С Зиной его отношения еще более обострились, мама с Зиной ополчились на отца за его максимализм и выступали единым фронтом.
Отец постоянно ездил в Мариуполь, где жила его мать, моя бабушка Александра Ивановна, у которой он находил временное успокоение от постоянных сражений на работе и дома.
Дело дошло до того, что отец собрался разводиться с матерью, но на суде мать развода не захотела, и отец остался в семье.
Тем временем, Зина закончила школу, но в институт провалилась, уйдя прямо с экзамена с высоко поднятой головой и мама позаботилась, что семнадцатилетняя девушка стала работать, не знаю, может и не сразу, начальницей канцелярии начальника морского торгового порта.
А через год Зина покинула опостылевшую ей дыру, которой она считала наш красивый портовый, курортный и рабочий город, променяв его на службу в Советской группе войск в Берлине.
Я уже к тому времени работал в Киеве бухгалтером.
Мать и отец остались одни.
Я не знаю, ушли ли из их жизни скандалы, очень надеюсь на это.
Во всяком случае в мои редкие приезды в Бердянск ничего такого между ними я не замечал.
Долгие годы мать страдала сахарным диабетом и ей пришлось ампутировать ногу.
На улицу она больше не выходила, сидела на балконе, беспощадно как и отец смоля сигарету за сигаретой, готовила еду, читала книги.
Отец из обыкновенной табуретки сделал ей инвалидную коляску на колесиках, и она свыклась со своим положением.
Помню, как меня до слез резанула душевная боль, когда я увидел ее без ноги, беспечно подкатывающую ко мне с радостной улыбкой и бодрым приветствием.
Так они и жили, два близких, но страдающих от непонимания, человека, одновременно испытывающих взаимное притяжение и отталкивание.