Подсказка от Неопределяемого (Глава 20)

Проснулся я поздно.
И снова подумал о Грине.
Я думаю о Грине, а Грин думает обо мне.
И не просто думает, а реально вторгается в мою жизнь.
Нереальность реальна.
Реально все, что оказывает воздействие.
Даже прочитанные книги в этом смысле реальны.
Все, что попадает в наше сознание или подсознание, даже если мы этого не осознаем, становится частью нас самих не в смысле принятия или отрицания, а в смысле влияния на нашу личность.
Любое отрицание формирует нас, как и любое принятие, даже половинчатое решение формирует нашу сущность, а через сущность влияет, а значит изменяет и формирует окружающий мир.
Значит, мир незримого формирует зримого.
Вспомнились слова Маркса, что идеи становятся материальными, когда овладевают массами, точной цитаты я не помнил, а перепроверять себя не стал.
Я никогда не любил болото, людей без идей и без идеалов.
Мне было интереснее вести идеологический спор с убежденным противником, чем скучать в обществе серых и бесцветных флюгеров.
Книги были для меня всем: я искал в них ответы на вопросы как жить и кем быть, кто я такой и в чем смысл жизни.
Одновременно они были для меня и развлечением, и спасением, и поддержкой, и отдохновением, и источником духовного роста.
Ленин любил говорить: “Надо посоветоваться с Марксом”.
Я же испытывал потребность советоваться с сотнями разных людей по сотням разных вопросов.
Я никогда не понимал и не любил людей, равнодушных к книгам.
Конечно, кроме книг, было и все остальное, но для меня все равно книги были всем.
Только у них я находил поддержку в своей непонятой никем жизни, только они всегда протягивали мне руку помощи.
“Прощайте, друзья”, – сказал Пушкин в последние минуты своей жизни.
“Всем лучшим в себе я обязан книгам”, – сказал Горький.
Вот это мое отношение к книгам, отношение Пушкина и Горького.
Не потому ли я так долго и так глубоко жил в мире книг, а мир книг стал моим миром, что я сейчас становлюсь человеком-книгой, который одновременно будет ее и автором, и героем.
Грин это понял, и понял раньше, чем я.
Он хочет, чтобы я стал героем романа, который ему не довелось написать, но в котором он будет тоже героем, а я буду еще и автором.
Грин будет писать меня, а я буду писать Грина.
Я буду писать книгу, а книга будет писать меня.
Вот для чего приходил Грин.
Его приход был не только поддержкой и помощью, он сам просил моей поддержки и помощи.
Как я нуждаюсь в Грине, так Грин нуждается во мне.
“Вы не Гарвей, но это неважно”, – вчера он снова повторил это.
Потому, что Гарвей не напишет то, что не успел написать Грин, а я напишу вместе с Гарвеем и с Грином, а может, и без Гарвея и Грина, но напишу.
Значит, я буду писать книгу.
Интересно, знала ли об этом в Форосе Дэзи?
Как соотносится Дэзи реальная и Дэзи, которую написал Грин.
Может ли стать живым человеком герой книги, вызванный к жизни воображением автора?
У меня нет ответа на этот вопрос.
И возможно, никогда и не будет.
Я вспомнил, что после ухода Грина почему-то вспомнил “Ворона” Эдгара По.
Эту связь не могу объяснить и сейчас, при свете радостного солнечного дня.
А всегда ли нужно рационально что-то объяснять, да и всему ли на свете должно быть объяснение, всегда оюли нужно докопаться до последней точки, конечной истины.
Я люблю “докапываться”, но мне нравится, когда за одной открытой дверью обнаруживается другая дверь, еще тоже закрытая, а за ней следующая, и так до бесконечности.
Путь важнее цели.
Дорога к истине важнее самой истины
Цель путешествия само путешествие.
Даже если я не найду книгу Шадурна, мне, кажется, я уже на шаг приблизился к разгадке.
Я, может, никогда и не разгадаю тайну эпиграфа Грина, дело ведь не в самом эпиграфе, а в отношении к нему, в отношении к тайне, в отношении к чуду, в отношении к дороге.
Может, Грин сейчас слушает меня там, где он находится, и улыбается, а ведь он очень редко улыбается, этот хороший, но очень сложный и замкнутый человек.
Интересно, что за мировые проблемы решают сейчас Грин, Дэзи и, возможно, другие, имена которых мне неизвестны?
Кесарю кесарево.
Раз не посвятил меня в это дело Грин, значит, людям знать не положено, не тот уровень.
Тонких миров много, а грубый и материальный один.
А может и не один.
И тут я вспомнил о “Сером автомобиле” Грина, очень символической и глубокой притче.
Цивилизация и прогресс несут в себе блага и добро для человечества, но они же одновременно несут в себе бедствия и зло.
В мире нет ничего, что не было бы амбивалентно, чья сущность одновременно была бы своей анти сущностью, и нет ничего, что не было бы подвержено изменениям и энтропии.
Жизнь переходит в смерть, смерть переходит в жизнь.
Замкнутый вечный процесс.
Змея кусает самое себя.
И я снова подумал о Грине.
Очень глубокий и недооцененный писатель.
Может, потому что слишком глубокий?
А разве я сам всегда понимаю его?
А разве среди его рассказов и романов нет тех, что я недолюбливаю, и одной из причин этого “недолюбливания” является мое неглубокое или даже поверхностное прочитывание таких произведений?
Вот читал же я в детстве наряду с “Дорогой никуда” и “Золотой цепью” и “Блистающий мир”, а не зацепил он меня тогда в отличие от восхитивших меня двух первых романов, да и сейчас не тянется его перечитывать, да и цирк я никогда особенно не любил, не мое это.
А что “мое”?
И как “не мое” становится “моим”?
Или еще: как “мое” становится “не моим”?
Вот не зацепила в детстве меня “Бегущая по волнам”, а перечитал недавно и стала одной из самых любимых книг моей жизни, а перечитал я в жизни книг, пожалуй, за тысячу, жизнь — то за середину перевалила.
Так это я изменился, книга-то осталась той же самой, если подходить формально.
А если неформально, книга ведь тоже меняется, потому что меняется наше отношение к ней.
Это как в физике субатомных или, как они там называются, микрочастиц, наблюдение за которыми вызывает изменение их состояния.
Так и книга подобно какому-нибудь мезону меняется от “наблюдения” наблюдателя за ней, от отношения читателя к ней.
Вернусь опять к Грину.
Грин не любил ни цивилизацию, ни прогресс.
Но ретроградом он не был.
У него не было призыва “вернуться назад, к природе”.
Его отношение было сложнее и противоречивее, чем у разных философов и писателей, ратовавших за возвращение к истокам.
Без прогресса не было бы ни телеграфа, ни телевидения, ни атомной энергии, ни, увы, атомного оружия, ни интернета, ни работ по созданию искусственного интеллекта, над которым сейчас работают во многих развитых странах.
И все же рациональное зерно в мировоззрении Грина присутствует.
Сам роман “Блистающий мир” родился у Грина от резкого неприятия авиации, как рассказ “Серый автомобиль” от такого же неприятия мира автомобилей.
“Вы не правы, Александр Степанович, – хотелось сказать мне,-- но ваша неправота мне очень симпатична”.
Вот сейчас возьму и проверю себя, изменилась ли книга “Блистающий мир за тридцать с лишним лет после моего первого и единственного прочтения или нет, задержит ли мое внимание первая же строка, на которой остановится мой взгляд на наугад открытой странице или я так же равнодушно закрою книгу, как закрыл ее девятилетним ребенком душным июльским вечером?
Я потянулся за томиком Грина, где был напечатан роман “Блистающий мир”, заранее загадав, что прочитаю пятнадцатую строчку на левой странице наугад раскрытой книги и потом вынесу вердикт, изменилась ли книга или осталась прежней.
Книга распахнулась сама, как будто только и ждала этого, я отсчитал 15 строк сверху на левой странице и прочитал:
“Он сделал внутреннее усилие, подобное глубокому вздоху,” – эта
строчка меня зацепила, и я продолжил чтение –
“вызванному восторгом, — усилие, относительно которого никогда не мог бы точно сказать, как это удается ему, и стал удаляться; с руками за спиной, сдвинув и укрепив на тайной опоре ноги. Лицо его было обращено к облачной стране, восходящей над зеленоватым утренним небом. Он не оглядывался. По мере того как уменьшалась его фигура, плывущая как бы
плывущая по склону, Стеббс невольно увидел призрачную дорогу, в которой имеющий всегда дело с тяжестью ум человека не может отказать даже независимому явлению. Дорога эта, эфирнее самого воздуха, вилась голубым путем среди шиповника, жимолости и белых акаций, среди теней и переливов невещественных форм, созданных игрой утра. По лучезарному склону восходила она, скрывая свое продолжение в облачных снегах великолепной плывущей страны, где хоры и разливы движений кружатся над землей. И в тех белых массах исчез Друд.”