Руэль отправляется в путь (Глава 23)

Грин еще постоял у открытого окна, веря, что сегодняшний бриз – это хороший знак,
чтобы начать писать новую книгу, потому что обычно здесь, за 20 километров от Феодосийского залива, воздух больше пропитан степными запахами горькой полыни и медового чабреца, чем живительной свежестью озона и морской соли.

Он отошел от окна, посмотрел на чистый листок с первой фразой, сел и задумался над вторым предложением.

Потом поднялся и начал ходить по комнате.
Это была его обычная манера, когда он писал книги.
Грин мог часами вышагивать из угла в угол, проговаривая вслух, словно пробуя на вкус, то, что собирался перенести на бумагу, непрестанно искал и менял слова, складывая их как мозаику в только ему свойственную картину.

От второго предложения успех книги зависел не меньше, чем от первого.

Но эта вторая фраза никак не давалась.

Может потому, что он слишком долго жил надеждой написать книгу, а теперь, когда это время пришло, он вдруг потерял уверенность в себе, потерял тему, он даже не знал, что выйдет из-под его пера: рассказ, повесть, роман?

Но в окно дул бриз, и это предвещало удачу.

Он был немолод, счастливый феодосийский период закончился, болезнь терзала его, придумывать сюжеты становилось все труднее, а уже готовые рукописи издательства регулярно возвращали с издевательскими формулировками причин отказа.
Все его просьбы о материальной поддержке и писательской пенсии в Союзе писателей встречались враждебно и отклонялись из-за его “идеологической чуждости”.
Нищета и голод пришли в его дом.
Всеми заброшенный,
больной и одинокий, он до последнего цеплялся за то, что составляло сущность его души: веру в реальность мечты, чуда и красоты, того мира, который должен существовать в человеческой душе, несмотря не на что.

И все же отчаяние овладевало им.
Критики или не замечали его, или обливали ушатами грязи.
Читатели отворачивались.
Книги не переиздавались и были никому не нужны.
Да и он сам был никому не нужен.
Только жена, его добрая и преданная Нина Николаевна, была с ним всегда рядом, только она. Его покидали последние силы.
Он даже не мог закончить последний роман под названием “Недотрога”.
А еще он мечтал написать рассказ, пока без названия, о писателе, который покончил самоубийством.
Зачем же сейчас ему начинать новую книгу?
Не проще ли закончить незаконченное или написать задуманное?
Но он ведь не стоял на месте.
Время стояло, а он нет.
А значит и планы его изменились.
Неважно будет ли это роман, или повесть, или даже рассказ, но есть Василий, есть книга, есть он сам, и надо, по крайней мере, попробовать написать то, что тревожит его сейчас, то, что он видит своим внутренним зрением.

Он в сотый раз за сегодня подошел к столу, перечитал первую фразу:
“Ты никогда не знаешь заранее, что сделает с тобой дорога, по которой ты идешь”, – сел и написал:
“Даже, если ты думаешь, что никуда не идешь, дорога все равно меняет тебя.”

А потом он написал:

“Руэль родился в Кнае в семье добропорядочных обывателей, где каждое воскресенье ходили в церковь, придерживались установленных правил и обычаев, с уважением относились к начальству, никогда не выбивались из общего ряда, трудились не покладая рук, не задумывались над смыслом жизни и смеялись над чудаками, не вписывающимися в рамки здравого смысла.”

Грин встал из-за стола и вспомнил удушливую атмосферу Вятки.
Потом он перенесся в поразившую его своими оживленными улицами и искусной архитектурой Одессу, где он впервые увидел воочию сияющее голубизной и переливающееся мириадами ослепительных блесток на южном солнце море.

Затем он опять взял перо, макнул его в фиолетовую чернильницу и на первом, уже на три четверти заполненном мелким каллиграфическим почерком листе бумаги появилось новое продолжение:

“Вся жизнь Руэля в этом городе была невыносимой, его тянуло к морю, приключениям, чуду, здесь же скука, однообразие и затхлость обстановки медленно удушали его.

Годы тянулись улиткой и это приводило его в отчаяние.
Как только ему исполнилось восемнадцать, он с радостью покинул родительский кров, где жестокий отец и подлая мачеха давно мечтали поскорее избавиться от нелюбимого сына и пасынка.

С зеленой котомкой за плечами, в которой лежали его нехитрые пожитки, и небольшой суммой мелких золотых монет в белом холщовом узелке, одетый в грубую черную куртку, доставшуюся от маминого брата, давно пропавшего без вести, ранним октябрьским утром он вышел на пыльную проселочную дорогу, ведущую вдоль голубой ленты Руанты, поднимающуюся на высокий красно-бурый холм, нависающий над городом, и круто сворачивающую затем к далекому темному лесу.
Поднявшись на холм, он в последний раз оглянулся на красную черепичную крышу когда-то родного дома, вспомнил о милой матери, умершей 12 лет назад, единственном по-настоящему близком ему человеке, смахнул скупую слезу, и навсегда скрылся за поворотом.”

Грин поднялся, потянулся за сигаретой и опять задумался.