Спор с Грином (Глава 28)

“Грин шел к Максимилиану Волошину.
Когда еще доведется увидеться с ним?
Да и доведеться ли вообще?”

Я сидел за столом, а перед ним в круге света лампы под зеленым абажуром лежал наполовину исписанный листок бумаги.

“Почти как у Грина в этой загадочной книге, которая пишет себя сама, – подумалось вдруг мне. – Там только абажура не было, и писал он перьевой ручкой, макая чернила из фиолетовой чернильницы, а я пишу шариковой, и не чернилами, а синей пастой, вот и вся разница.
Он мне тогда еще попенял, что чернильница на самом деле у него была не фиолетовая, а стеклянная, фиолетовыми в ней были только чернила, а если быть совсем точным, то она была граненой и квадратной с медной крышкой.
На это я возразил, что зрительно ее можно было назвать и фиолетовой из-за цвета чернил в ней, но если это принципиально, я готов откорректировать текст, хотя если мы оба пишем одновременно, почему же он сам не написал так, как считал правильным.
Грин пробурчал что-то невразумительное, из чего я все же понял, что в этот уже написанный текст исправления вносить не следует: он уже стал каноническим, так даже лучше, потому что содержание меняет предмет, а это и есть наша книга, именно об этом мы и пишем. Содержание всегда изменяет внешность, просто никто на это никогда не обращает внимания, а следовало бы.
Это то же самое, что дорога меняет путника, хотя путник может и не измениться внешне, но в конце пути он уже не такой, как в его начале.
Тут я полностью согласился с Грином.
Хотя он был и въедливым, но мне нравилось его работа над словом.
Конечно, в своей жизни, особенно в начале писательского пути, он много экспериментировал, но в двадцатые годы его стиль приобрел ясность, особенно после того, как из-под его пера начали выходить романы.”

Наша совместная работа над книгой не походила ни на одну известную мне писательскую работу: он появлялся в моей голове, когда ему что-то не нравилось или у него возникали какие-то идеи, я, со своей стороны, тоже активно вносил поправки и в сюжет, и в стилистику, меняя строго гриновскую манеру письма на свой лад, что он часто принимал и одобрял, еще книга вдруг проявляла характер, или главный герой Руэль вел себя не так, как мы с Грином задумали.
В общем, книга писалась очень странно, одновременно из девяностых и тридцатых годов, из Киева и Старого Крыма, одним живущим, а другим ушедшим из этого мира.
Сама реальность переставала подчиняться законам реальности, а выдуманный мир становился полноценным хозяином реальности, и не только ее изменял, а управлял ею.
Вот и сейчас, написав:
“Грин шел к Максимилиану Волошину.
Когда еще доведется увидеться с ним?
Да и доведеться ли вообще?”, я услышал недовольный прокуренный голос Грина:
– Что за отсебятину вы себе позволяете?
– А что вам не нравится, Александр Степанович?
– Для чего в рассказ о Руэле вы ни с того, ни с сего вводите меня, автора этого рассказа?
Какую роль вы собираетесь предложить этому вашему книжному Грину? Я не понимаю. Объяснитесь.
– Александр Степанович, вы же знаете, что мы пишем с вами очень необычное произведение. Я, конечно, не могу ручаться, но мне кажется, еще не было такого рассказа, в котором одновременно было столько авторов, да еще в таком странном положении. А разве вы сами не становились в один ряд с вашими героями, когда писали рассказ “Встречи и приключения”? Разве вы забыли как с Гарвеем, Дэзи, Ассоль, Греем, Санди Пруэлем, Дюроком, Молли вы совершили совместное морское путешествие в Зурбаган, Лисс, Сан-Риоль, Покет?
Почему же вы не можете при случае стать героем рассказа, который вы пишите сейчас?
Не забывайте, что границы реальности растворились и в нашей книге возможны любые встречи.
–Хорошо, но для чего вы сейчас приплели Макса?
Я с ним, действительно, дружил, был у него не один раз в Коктебеле, но его образ жизни абсолютно противоречил моему. Я уходил из его суматошного дома всегда с облегчением, я так уставал от его гостей, и не скрою, даже от самого Макса.
И еще. Одно дело ходить к нему пешком из Феодосии или из Старого Крыма в 1930 году, и совсем другое – в мое последнее лето в 1932 году.
Запомните, я ни разу не был у Макса после апреля 1931 года!
Не надо множить небылицы обо мне!
Даже очень хорошие писатели, такие, как Паустовский, разумеется с самыми добрыми намерениями, не удержались от фантазий о моей жизни, приписав мне то, чего никогда не было.
Разумеется, я внимательно слежу кто и что обо мне пишет, но мне мало что нравится из того, что я читаю о себе.
– Чем же вам не угодил Константин Паустовский?
– Его иногда слишком заносит.
– Вы говорите о его конкретной книге или вообще.
– И вообще и о конкретной книге тоже.
– О какой именно?
– О его повести “Черное море”.
– Но помилуйте, Александр Степанович, это одна из моих любимых книг у Паустовского. Я ее иногда даже перечитываю.
– Зря перечитываете!
– Почему же зря? Она написана с великой любовью к вам и очень чистым прозрачным языком.
– Умение писать, как вы выразились, Василий, “чистым прозрачным языком” не отменяет необходимость писать правду, а не приписывать собственные убеждения другим людям только потому, что вам так хочется!
– Вы можете навести хотя бы один пример подобного?
– Да сколько угодно! Вы же прекрасно понимаете, что под видом художника Гарта Паустовский изобразил меня, писателя Александра Грина? Книга состоит из художественных очерков и
первом же очерке Паустовский выдает сентенцию, не имевшую ничего общего с действительностью.
Он пишет:
“Гарт был тем, что принято называть «живым анахронизмом». Он выпал из своего времени. Внятный внутренний голос говорил, что пора просыпаться от пестрых снов, что пересоздание мира требует жертв и борьбы, но Гарт отмахивался от этого голоса, как спящий от настойчивого зова.
Гарт не понимал, что революция даст жизни веселое цветение и мудрость, о которых он так тосковал.
Гарт устал от прошлого, плохо сознавал настоящее, и, наконец, он не хотел ждать. Поэтому такая простая мысль никогда не приходила ему в голову.”
Здесь каждое слово лжет, каждое предложение неправдиво, начиная с утверждения, что я якобы был “живым анахронизмом”, и кончая, “что такая простая мысль не приходила ему в голову”.
Выбросите эту книгу на мусорную свалку.
– Теперь я понимаю вас, Александр Степанович, и признаю вашу правоту.
Но вы ведь знаете, я книжник. Я сам, когда перечитывал несколько лет назад эту повесть, обратил внимание на эту несуразицу. Но не забывайте, книга писалась в 1936 году, а сам Паустовский незадолго до смерти уже совсем иначе смотрел на советский строй.
– Это его не извиняет и не оправдывает. Его никто не просил писать эту книгу. Он сам захотел.
– Я не буду ее выбрасывать. Для меня она исторический документ эпохи, я ее и не воспринимаю как истину.
– Это ваше дело, – смягчился от моих пояснений Грин. – Вы хорошо помните эту повесть?
– Не совсем, – замялся я.
– Вы помните, что там есть очерк под названием “Сказочник”?
– Да, начинаю припоминать. Это уже напрямую о вас, Александр Степанович, без всяких художников Гартов.
–Так вот, я, конечно, не сказочник, тут Паустовский снова ошибается. Но я сейчас о другом.
Там художник Гарт вместе с писателем Паустовским приходят на могилу писателя Александра Грина. Не находите перекличку с нашей книгой?
– Да вы что, Александр Степанович?!
Мир тесен, перечитаю обязательно!
– То-то же, – довольно усмехнулся Грин, и его голос пропал.