Василий советуется с Грином (Глава 32)

Василий взял обыкновение каждое утро начинать с работы над книгой о Руэле.Это необязательно было заполнять чистые листы бумаги новыми событиями жизни Руэля.Это могло быть изучение жизни самого Грина, истоков его литературного творчества, поиск книг, которые ему нравились и повлияли как на человека, так и на писателя, поиск внутренних и внешних событий, которые могли подвигнуть писателя на создание того или иного конкретного произведения и тому подобное.
Грин, как было известно Василию, тоже предпочитал работать по утрам, и это совпадение Василию нравилось.
Чем более Василий вел такой незримой работы, абсолютно необходимой для “совершения” дальнейшей судьбы ( здесь он опять начинал и думать и писать как Грин с его бесконечными инверсиями) Руэля, тем настоятельнее он понимал, что без выработки философской концепции книги ему не обойтись.
Книга о Руэле не должна была стать приключенческим романом или рассказом в духе Фенимора Купера или Майна Рида, где смелые и благородные люди преодолевают бесчисленные опасности, наказывают подлых и коварных злодеев и женятся на добрых и умных красавицах.
Это и не должна быть книга о географических и научных открытиях пополам с теми же приключениями на неизведанных землях в духе Жюля Верна.
Эта должна быть книга именно в духе Александра Грина с его упорными поисками смысла жизни, книга трагическая в духе “Дороги никуда”, “Блистающего мира”, “Недотроги”, “Золотая цепь” и “Бегущей по волнам”.
Василий остановился на последней мысли.
Почему он причислил “Бегущую” к трагическим произведениям Грина?
Ведь какой лучезарный финал: счастливая жизнь молодых супругов, кругосветное долгое путешествие, новый красивый уютный дом, солнечный мир и синее сияющее море.
Или это, напротив, не лучезарный финал, а полное крушение мечты о Несбывшемся?
Но ведь глубинное содержание этого романа вовсе не исчерпывается стремлением настигнуть Несбывшееся?
Настигнуть для чего?
Чтобы его посадить в клетку как какого-нибудь соловья или канарейку?
И это дело сотворил Грин?
Как же можно так примитивно трактовать Грина?
Одно дело всю жизнь идти за мечтой, за Несбывшимся и пусть оно тебя зовет, будет недостижимым, как горизонт, который всякий раз отступает, когда ты делаешь к нему шаг.
Грин прав, когда говорит для тех, кто умеет читать между строк, что самое прекрасное в мечте это ее недостижимость, потому что ее недостижимость зовет человека идти к ней, а остановка пути или достижение мечты означает крах мечты, потому что, если не о чем больше мечтать, то для чего по большому счету тогда жить, если душа умирает, потому что огонек в ней гаснет.
Разве не так, Александр Степанович?
И Грин отозвался на мой немой вопрос, на мои мысли к нему.

– Вы попали в самую точку, хотя до сих пор книгу Шадурна так и не нашли, не так ли?
– Нет, не нашел, Александр Стеранович.
Но ведь эпиграф и без продолжения многое говорит за себя сам.
А потом есть сама книга “Бегущая по волнам” и ее финал.
Простите, может быть я, как и многие, не понимаю финал книги.
Эта книга – трагическая книга, или это оптимистическая книга, или же это оптимистическая трагедия?
– А вы сами как думаете, Василий.
– Скажу вам откровенно, Александр Степанович.
В девять лет я ее не понял. В отличие от “Золотой цепи” и “Дороги никуда”, прочитанных мной в том же возрасте и безумно понравившихся, эта мне показалась очень скучной.
Спустя тридцать лет я ее перечитал и она стала одной из самых любимых книг вообще прочитанных в моей жизни.
Я видел, что финал не исполнение мечты, а компромисс, но и этот компромисс не так уж плох, не каждому встречается на пути такая Дэзи и выходит за тебя замуж. Я бы сказал еще больше: встретить такую Дэзи это огромное счастье, это настоящее чудо, потому что как по мне в человеке самое главное это духовная близость, а не красота, изящество или ум.
Одна Дэзи стоит миллиона Биче Сэнюэль.
Так думал я первое время.
Но прошло время и я стал думать, что эта книга – оптимистическая трагедия.

Но прошло еще время, и я склоняюсь все ближе к тому, что книга о трагедии.
– Книга “Бегущая по волнам” она сама бежит по волнам, ее жанр так же зыбок и амбивалентен, как сама жизнь, как мечта, которая исполняется, как нежеланная смерть вдруг становится желанной, а желанная жизнь становится нежеланной.
Запомните, Василий: основное свойство мира – его амбивалентность.
Мир не просто изменчив, он – амбивалентен.
И “Бегущая по волнам” мой самый амбивалентный роман.
Поэтому вы были правы и в первом, и во втором, и в третьем случае.
–Что же тогда, Александр Степанович, вы скажете о “Золотой цепи”, “Дороге никуда” и вашем последнем неоконченном романе “Недотрога”.
Не кажется ли вам, что каждый из этих романов становится все более трагичным и пессимистичным?
– Так оно и есть, Василий?
– Означает ли это, что если бы вы писали сейчас новый роман, он стал бы еще трагичнее?
– Да, вы попали опять в точку, Василий.
– Но в своем мировоззрении, что человек должен бороться до конца за сохранение своего внутреннего огонька, невзирая на всю трагичность мира, который его окружает, вы не пошатнулись?
– Нет, Василий, не пошатнулся, а только укрепился.
Чем больше угроза, тем сильнее защита.
И даже внешнее поражение в борьбе
– это внутренняя победа, если огонек мерцает до самого конца, если человек не сдается.
Бороться можно и тихо, не героически.
Перечитайте мои четыреста рассказов, я нигде ни разу не написал оду пролетарской революции, ни разу не преклонялся ни перед пролетариатом, ни даже перед народом. Индивидуалист ли я?
Да, я индивидуалист?
Я против коллективизма.
Коллектив ничто, индивидуум все.
Для так называемой страны так победившего пролетариата то, что я вам сейчас сказал, это страшное преступление.
Я нигде не провозглашал открытую борьбу против пролетарита, но я не носился с ним как с писаной торбой, не заискивал перед ним, не обожествлял, ни лебезил.
В моих городах есть все слои города, но пролетариата там нет, там нет ни одного пролетария.
И я протащил это контрабандой в советскую литературу.
Это была моя борьба.
В 1932 году меня изгнали из литературы и самой жизни, но я не пошел на уступки. Я просто умер. Да, моя смерть была тихой. Никто, кроме жены, не шел за моим гробом, никто над моей могилой не произносил прощальных речей. Внешне я был раздавлен, но внутренне я победил. И если бы снова был бы поставлен в такие условия, я бы повторил все снова.
Главное в жизни, Василий, это сохранить себя, сохранить не физически, а тот свет, который при рождении дало тебе нечто, то, что существует невидимо, но существует реально.
Я ответил на ваши вопросы, Василий?
– Да, теперь я знаю, как писать книгу, Александр Степанович! Спасибо!
– Будь здоров, Василий!

Грин отключился.
Я снова остался один.