Глава 1 (Глава 1)

Один. Абсолютно один. Совершенно один. Только он и этот простор одиночества, что шагнул с ним в ногу беззвучно.
Сначала тишина казалась спокойной, даже уютной. Но потом она будто заговорила. Шептала что‑то, смешивалась с мыслями, а в голове всё крутились одни и те же вопросы. Они день за днём, месяц за месяцем не давали покоя. Он сам себя запер в этом одиночестве, и с каждым днём вырваться становилось всё труднее. Раньше он мог бы списать это на лёгкое недомогание, что казалось усталостью, а теперь понял: это не тишина, а пустота — её ничем не заполнить.
Так размышлял Константин — молодой человек двадцати трёх лет, живший в одинокой творческой коммуналке на окраине Тимишоары, города, который порой называли маленькой Веной. Здесь пахло сыростью и едким дымом сигарет, а время будто застыло. Константин всё искал себя, пробовал то одно, то другое, но каждая попытка лишь путала, не давая обрести решимость. Не потому, что он был слаб, а потому, что варианты множились, заслоняя единственный верный путь.
В юности он был светлым, почти наивным, а теперь стал другим: темноволосым, ростом чуть выше ста восьмидесяти сантиметров. Его глаза то казались с серым оттенком, то вспыхивали зелёным отблеском, будто обещая: «Ещё столько предстоит увидеть». Но в них всё чаще мелькала тень сомнения. Он оставался таким, каким видел себя сам, — не таким, как хотели бы видеть другие.
Учился он вполне удовлетворительно. В начальной школе, до пятого класса, был хорошистом, но к выпуску скатился и окончил школу с тройками. Правда, надо отдать должное: литература и иностранный язык давались ему куда лучше остальных предметов. Он читал и говорил на них просто превосходно. Многие учителя, хваля его, не раз повторяли одну и ту же фразу: «Не хочешь сдавать литературу и английский?» Но потом всё переменилось — и перемены эти были к худшему. Все вокруг словно стало злым. Задиры глумились над ним и издевались — просто потому, что он был, без всякой ненависти или жалости, будто так и должно быть. Кто‑то нарочно толкал его плечом, кто‑то навешивал обидные прозвища, которые намертво к нему прилипали. Его оскорбляли, били, пинали, а он лишь молчал. Молчал, потому что знал: если ответит — станет только хуже. Если закричит — над ним будут смеяться ещё громче. Если заплачет — это превратится в новую шутку, которая продержится целую неделю. Чаще всего издевательства случались по дороге домой. Были и другие, тихие моменты, ранившие ничуть не меньше. Например, когда в классе делились на группы для проекта, его всегда оставляли на самый конец. Или на переменах, когда все сбивались в кучки, он стоял в стороне и делал вид, будто разглядывает что‑то на стене. На самом деле он просто не знал, куда деть руки и куда смотреть. Он никому не рассказывал о том, что происходит, — ни учителям, ни взрослым, ни даже самому себе вслух. Будто если не произнести этого, то всё не будет таким настоящим. И всё же он старался незаметно ускользнуть в одиночество, спрятаться где‑нибудь среди всей этой тяжести. Так и тянулось его детство — негромкое и упрямое, сотканное из боли и маленьких, незаметных для других побед, о которых знал только он сам.
С детства его семью составляли чужие по крови, но близкие по судьбе люди: Лаура и бабушка Дойна. Лаура, усыновившая его, была старше всего на четырнадцать лет, и он привык называть её «другом». Она всегда мечтала кого‑нибудь усыновить — не потому, что искала замену, а потому, что хотела подарить тепло тому, кто в нём нуждался. Её сердце, разбитое на тысячи осколков и порой залитое виски, всё равно находило силы заботиться о нём.
— Ты должен ложать, но понимать, — говорила она перед сном, укладывая его в кровать.
Она работала библиотекарем — в том самом месте, где пахло свежими книгами, куда Константин любил приходить и проводить часы, перечитывая десятки произведений. Лаура с детства прививала ему любовь к мировой литературе: каждый месяц покупала новые романы, они вместе читали — то сидя в тишине, то гуляя по парку. Через героев книг он учился чувствовать, сопереживать, понимать, как быстро бежит время. Но вместе с этим в нём крепло тревожное ощущение: будто он не знает, что делает в этом мире, где за деньги можно купить почти всё, кроме настоящих чувств.
Дойна, мать Лауры, была для него скорее тенью, чем бабушкой. Суровая, неприступная, она смотрела на него так, словно его и не существовало. Её строгий взгляд не внушал доверия, а в словах звучала лишь ворчливая опаска: мир для неё состоял из мошенников, и никакие перемены не могли этого изменить. Когда‑то она растила Лауру в жёстких рамках, не позволяя делать самостоятельные шаги, а когда дочь выросла, просто исчезла из её жизни, оставив её одну. И теперь, глядя на Константина, Дойна будто повторяла ту же ошибку: не замечала, не тянулась, не пыталась понять.
Отец Лауры, муж Дойны, был миссионером — проповедником, который нёс слово Божье.
— Вау, наверное, это интересно и занимательно? — спрашивал маленький Костик.
— О мой мальчик, это всё ради спасения, — отвечал тот, и глаза его сияли надеждой.
Однажды он подарил Константину крестик, ласково называя его «Костюком», и ушёл — и больше не вернулся. Пропал без вести. Лаура и Дойна строили мрачные догадки: «Попал в рабство… или в племя каннибалов… а может, его убили». Но Константин уже тогда чувствовал: вера — это не только свет, но и жертва, и не всегда она спасает. Он задавался вопросом: «Разве человек не может быть спасён, если он неверующий? Если он прожил жизнь неложно, был добрым — разве этого недостаточно?»
Каждое воскресенье Константин ходил в церковь Евангелия: наблюдал, изучал, пытался понять, во что верить. Для него это было так же важно, как дышать.
Спустя два года пришло известие: тело миссионера нашли на Филиппинском архипелаге. Судмедэксперты заключили: несчастный случай — ударился головой во время проповеди. Ни больше ни меньше. Мир казался жестоким, люди — похожими на зверей, и близкие старались уберечь Константина от этой тьмы, внушая, что нужно быть осторожнее, не доверять слепо, не становиться таким, как они. Но никто не мог застраховать его от боли, от потерь, от случайностей, из которых и складывается жизнь.
Когда Константину исполнилось шестнадцать, он съехал от Лауры и снял маленькую квартиру за две тысячи румынских лей — примерно тридцать тысяч российских рублей. Он был русским по происхождению, а в Румынии оказался благодаря Лауре: она когда‑то училась в одном из российских городов, а потом вернулась домой уже вместе с усыновлённым мальчиком, сделав своей матери «приятный сюрприз». Дойна приняла новость с холодным равнодушием — будто ей было всё равно. Лаура давно перестала искать в её взгляде хоть каплю тепла: любовь к дочери давно угасла, оставив лишь пепел отчуждения.
— Почему? Почему она так холодна? — снова и снова спрашивала себя Лаура, но не находила ответа. А потом и вовсе перестала задавать вопросы.
Так Константин и вырос в Тимишоаре — рядом с «другом» Лаурой и «бабушкой», которая никогда не была бабушкой по духу. Друзей у него было раз‑два и обчёлся. И только к шестнадцати годам появились несколько приятелей, но вскоре они разъехались, перестали писать, звонить, и связь оборвалась. Остался только Марк — и то виделись они не чаще раза в месяц.
Марк был полной противоположностью Константина: мускулистый, уверенный, переполненный тестостероном, он будто излучал энергию. В отличие от худого, незаметного Константина, Марк умел быть в центре внимания. Он работал по четырнадцать часов в офисе, ещё три трудился дома, вечно недосыпал, но при этом успевал всё: и работать, и отдыхать, и очаровывать каких-нибудь «светских» дам, водя их по театрам и галереям.
— Кто он? — думала, проходя мимо, какая‑нибудь незнакомка, заворожённая его статью.
А Константин отказывался от приглашений Марка, предпочитая оставаться в тени. Марк словно брал на себя роль «публичного лица» их дружбы, позволяя Константину прятаться за его спиной.
— Да… Что хотел, то и получил, — думал Константин, глядя, как друг уходит навстречу очередной яркой ночи.
Он старался привлекать как можно меньше внимания, погружаясь в свои размышления. Ему казалось, что он чувствует мир тоньше, чем остальные, видит то, что другие пропускают. Но эта чуткость оборачивалась мукой: тревога нарастала, вопросы множились.
«Кто я? Что я значу? Зачем я здесь?» — думал он.
Он верил в силу воли, но не мог бросить курить — выкуривал по пачке в день. Его вредные привычки были словно якоря, удерживающие его на месте. Каждый день он повторял про себя: «Жить, а не существовать». В этой фразе был для него весь смысл — оставить след, сделать жизнь настоящей. Но позитивные мысли тут же окрашивались в тёмные тона, а чувство вины, сожаления и сомнения затягивали в мрак, из которого не было видно выхода.
Глядя на сверстников, которые с гордостью делились своими успехами, Константин чувствовал странную смесь зависти и отвращения — и к ним, и к самому же себе.
«У всех будто есть план, а у меня только список „надо бы“, который с каждым днём становится все длиннее», — думал он.
Образ «успешной жизни» не давал покоя, принося лишь разочарование. «Соберись и возьмись за дело» — казалось бы, простые слова, но для него они звучали как приговор. Он хотел создать что‑то значимое, оставить след, который будет радовать его самого, но собственное смятение мешало сделать первый шаг.
Иногда, когда к нему подходили с энергичными вопросами, он ловко ускользал, уходя в свои раздумья и переставая замечать даже Лауру. То он боялся чужого мнения, то пугался малейшего шороха, будто за углом таилось что‑то неестественное, то вдруг ощущал прилив уверенности, который тут же сменялся тщеславным раздражением.
Все эти перепады, эти внутренние бури лишь мешали ему. Кто‑то мог видеть в его молчании совершенство, но сам он знал: это не сила, а растерянность. Порой ему казалось, что он ясно видит всё вокруг, а порой тревожные мысли шептали, что он теряет рассудок. Он понимал многое, но нигде не находил места. Временами самолюбие подталкивало его к действию, зажигало искру мотивации, но она быстро гасла, оставляя лишь пепел несбывшихся намерений.
Но он был просто человеком — обыкновенным, живым, чувствующим, таким же, как и все остальные. И в этой обыкновенности была своя правда.