Глава 10 (Глава 10)

Шесть месяцев поисков Марка не дали ничего: ни зацепок, ни записей с камер, ни единого звонка. Обойдя каждый уголок Тимишоары, они были так же бессильны, как и госслужащие, и с каждым днем надежда все гасла и гасла.
Простояв час-другой на мосту Децебала и поглядывая на свое отражение, которое кривилось от волн, создаваемых проплывающими утками, он, параллельно кидая небольшие ломтики батона, вспомнил, как однажды Марк, на том же месте и в то же пасмурное время, говорил о чем-то неважном.
Ностальгия и грусть накатывали. Вместо дальнейших путешествий он получал еще долгие месяцы томительного ожидания, когда надежды уже не оставалось, а каждый новый день был до боли похож на предыдущий. Вскоре и органы сдались: они допрашивали тех людей и, не обнаружив никаких мотивов, закрыли дело, списав все на банальное желание взрослого человека начать новую жизнь. В его глазах можно было с легкостью прочесть ту безысходность, которая была когда-то.
Из-за спины послышался дрожащий, но ласкающий и нежный голос. Обернувшись, он увидел стоявшую и дрожавшую Лауру. В ее руках выделялась прозрачная папка, в которой, вероятно, лежали какие-то сведения об исчезновении Марка. Он подумал о том, что это могло быть связано с ним.
— Какие вести? Есть что нового?
— К сожалению, как понимаешь, нет. Привет!
— Привет!
— Ну как ты? Держишься?
— Да, что-то вроде. Есть какие-то зацепки? Может, что нашла?
— Нет, всё как прежде. Часть этих документов мне передали его родственники — точнее, копии, или то, что от них осталось, — а частью поделилась полиция.
— На что ты пошла ради этого? Как они тебе их просто так дали?
— Кто? Семья или полиция? О, стоило только попросить. Я подумала, быть может, они тебе пригодятся.
— Как бабушка? Наверняка ей тоже это известно?
— Да. И, как ни странно, она сочувствует.
— У него остались мама и тётя. Наверное, будет лучше навестить их.
— Я только оттуда. Они горем убиты. Они ждали и тебя, но ты не пришёл и, как обычно, не отвечаешь на вызовы.
— Месяц назад, в той квартире, где он жил, я пробыл около часа, и там я чувствовал, как время было остановлено, и не только для него.
Этот час казался мне целым днем. Я проходил каждый угол, я обошел все возможные места этого помещения, я перечитывал одно за другим его сообщения и не мог поверить так, как верю теперь. Никакого упоминания. Абсолютно. Все пусто.
— И что дальше? Оставим все как есть?
— А что мы можем? Даже полиция не справилась. Нужно остановиться. Полгода, Лаура, полгода прошло.
Другим днем, когда Константин проходил по букинистическим магазинам, а после посетил библиотеку (подобное место, где работала Лаура), он задумывался над тем, как бесследно пропал Марк. В его руках был старинный небольшой томик какого-то редкого произведения, в которое он даже не вникал.
Перелистывая одну за другой протертые страницы этой книги, он заметил, что пропечатанное, уже выцветшее имя «Марк» бросалось ему в глаза. Он рывками пальцев перелистывал страницы и стал вникать еще больше: на каждой перевернутой странице, в каждом новом предложении оно попадалось ему и мелькало через слово.
День за днем, на протяжении всей недели, куда бы он ни направлялся, ему всюду мерещилось его имя. То на каком-нибудь проезжающем транспорте на рекламной наклейке большими буквами было напечатано: «Ваш специалист по недвижимости! Помогу продать берлогу и купить квартиру! Риелтор Марк, звоните»; то проходящие мимо незнакомцы разговаривали о чем-то, и он краем уха случайно расслышал, как один обращался к другому: «У меня к тебе небольшая просьба, Марк»; то на каждом баннере или вывеске красовалось его имя — часть никому не нужной рекламы, до которой (до определенного момента) ему никогда не было дела. Это сводило его с ума, особенно наводила на мысли невозможность получить помощь от родного города Тимишоары. Город не только не помог, но словно стер его из реальности, оставив единственный след — его имя. Конечно, трудно сказать, что они были близкими людьми, но тот день, когда он исчез, дорого ему обошелся. Дни, когда они могли встретиться, превратились в необратимую ценность момента, когда сама циничность стала чем-то большим. К большому разочарованию, на всё требуется время, и с этим самым временем ты начинаешь ценить всё лишь тогда, когда понимаешь, что уже поздно.
Если человек утратил то, чего уже не существует, он никогда не поймет этого вовремя. Ничто так не сближает людей, как сама смерть.
Воспоминания накатывали с новой силой, принося с собой похожие дни.
Портсигар, лежавший на подоконнике у Константина, напомнил о себе. Несколько лет назад Марк отдал его ему со словами: «Сохрани его». С тех пор вещь хранилась у него без дела.
Потянувшись, Константин медленно взял портсигар и сжал его в руке с такой силой, что почувствовал теплую влагу: острые края металла уверенно сделали свою работу, глубоко впившись в ладонь. При этом он даже не дернулся и не ощутил никакой боли. Темно-красные густые капли крови, разбившись об пол, быстро превратились в засохшие пятна, а он, разжав пальцы, смотрел на порезы, не моргая и не отводя долгого взгляда.
Повседневная жизнь еще долго не давала ему забыться и оставить всё, продолжая жить дальше. Тот самый портсигар настолько упорно мозолил ему глаза, что он пришел в бешенство.
Он, стало быть, подумывал, как бы избавиться от него. Что он только не перепробовал: и убирал его с глаз долой, но предмет всё равно оставался в его памяти; и пытался всучить его Лауре, не задумываясь о том, зачем он ей. Он даже хотел закопать его под крепостью Бастион Марии Терезии в надежде на облегчение своего «достаточно нечистого разума», ведь ежедневные умственные нагрузки сдавливали и чуть ли не вскрывали его черепную коробку, тем самым вызывая сильную мигрень (хотя у него ее никогда не было). Да, определенно, это было неправильно, но из этого всё равно ничего не вышло — он так и не смог избавиться от него.
Встретившись с Лаурой, он увидел, что она заметила его перебинтованную руку и тревожно спросила:
— О боже мой! Что с тобой? Ты меня все чаще и чаще пугаешь, Кость!
— Ой, да ладно тебе, брось. Все нормально.
— Что? Нет! Явно ненормально.
— Всего лишь порез. И все.
— Я не об этом. Ты не смог?
— Ты о чем?
— Та вещица!
— А, это. Нет! У меня не получилось.
— Ах, Кость, давай кое о чем договоримся? Сможешь мне пообещать?
— Д… да. Наверное. И что же?
— Я хочу, чтобы ты начал жить. И дело тут вовсе не в Марке. Это никаким образом не связано.
— Ч… что?
— Думаешь, я слепа? Глупа? С самого твоего детства я видела тебя насквозь. Я тебя заучивала, как заучивала наизусть какое-нибудь произведение. Я давно знаю, что все твои страдания и мучения заводили тебя в тупик. Я знаю абсолютно каждый твой шаг. И я буду знать всегда, куда бы ты ни направлялся. Я знаю, что ты не мог найти своего места в жизни, но все изменилось. Все, к чему бы ты ни притронулся и к чему бы ни пришел раньше, становилось понятным тебе. Как только ты что-то познавал, вдруг становилось все однотонным и скучным.
— Откуда ты…
— Ты знаешь, что знаешь, а я знаю, что я знаю. Каждый что-то да знает. И я также знаю, что ты недоговариваешь мне всего. Ты рассчитываешь на то, что я не одобрила бы любого принятого тобою решения, но это не так. Пообещай мне вот что: ты должен, нет, ты обязан жить эту жизнь. И я уверяю тебя, ты уже это нашел. Уезжай отсюда, и поскорее.
Он стоял как вкопанный, совершенно онемев.
Его дар речи исчез бесследно, как и сам Марк. Что бы он ни пытался выговорить, Лаура понимала всё. Она одновременно и радовалась, и испытывала сожаление, в то время как он от изумления, заставшего его врасплох, стоял с отвисшей до земли челюстью. Её загадочная улыбка пыталась что-то донести до него в весьма странной форме. Складывалось впечатление, что за него уже всё решили, определив его дальнейшую судьбу.
Увлекшись разговором, он отвлёкся от мыслей, которые когда-то давно поселились в его голове и теперь непрестанно глумились над ним. Сутки — именно столько требовалось, чтобы прийти в полное здравие ума, избавившись от лишних задумок и размышлений. Со временем, приходя в себя и глядя на Лауру, которую будто подменили, он стал замечать лишь относительную нейтральность, лишённую как позитива, так и негатива. Стало быть, он прислушивался к ней, постепенно соглашаясь со всем, что слетало с её уст.
— Знаешь, ты поражаешь меня не тем, что прогоняешь, а тем, что знаешь… Знаешь лучше, чем кто-либо другой.
Она рассмеялась и лишь поблагодарила.
— Спасибо!
— Нет, что ты, тебе спасибо! Я должен тебя благодарить за всё. В особенности за то, что предоставила возможность полюбить жизнь по-своему. Ты помогала мне с самого начала, и я всегда буду тебе признателен. Спасибо огромное, ты лучшая из всех, кого я знаю всю свою жизнь, сколько себя помню.
— Я сейчас расплачусь. Я очень чувствительна к таким вещам.
— Да, я это знаю. Лучше тебе быть такой сентиментальной, чем той, необычайно разбитой. Когда я вернулся, ты была так холодна ко мне, что я подумал: возможно, ты либо сильно устала, либо я тебе уже надоел.
— Что? Нет, конечно нет. Просто слегка прихворала, и да, ты верно подумал — я подустала.
— Я рад, что тебе уже лучше.
— Спасибо. Ну, что надумал? Не хочешь увидеться с Дойной?
— Пока ничего. Нет, думаю, в другой раз. Ещё будет много возможностей, так что… Что-то не так? — он резко прервался и неимоверно перешел к вопросу, ничуть не заставив её волноваться. — Почему ты так хочешь от меня избавиться?
— Не поверишь, ничего. Конечно, не торопись, взвесь всё, — ответила она очень кратко и понятно.
— А, ну ладно.
Он, прищурив на неё глаза, а затем на долю секунды отвернув голову, подумал, что она что-то скрывает, но все вопросы сразу же отпали, как только он издали увидел то самое место, где когда-то, в далёком прошлом, они с Лаурой часто бывали, и его сомнения тут же развеялись.
Поздним вечером, пройдя от набережной к парку, они еще долго рассуждали о незакрытой теме: куда отправиться Константину на этот раз.
Ловко уворачиваясь от ответов, он перешел к вопросам, которые долго ждали подходящего момента.
— Ну а что ты? Разве ты не хотела бы куда-нибудь поехать?
— Я? О нет! Мне и тут комфортно.
Казалось, раньше, когда возможностей и средств было уйма, можно было выбирать места и подходящие условия для жизни в других городах и странах, но что мешает теперь?
— Понимаешь, я уже настолько привыкла к своему маленькому уголку, что даже боюсь покидать его. Скорее всего, я большая трусиха, которая боится выйти за рамки, покинуть свою зону комфорта и начать новую, скромную, одинокую жизнь.
На какое-то недолгое время диалог прервался, и все затихло. За неудобным молчанием не находилось другой темы, чтобы разрядить обстановку. Они просидели в мертвой тишине около пятнадцати минут, лишь замечая то, что их окружало.
Зеленоватость ночного парка завораживала даже в самое темное время суток. При свете фонарей, под аккомпанемент стрекота ночной саранчи и звуки других насекомых, можно было бы провести всю ночь, наблюдая за всем живым в округе, если бы не холодный, поднявшийся из ниоткуда ветер, который заставил их очень скоро покинуть это чудное место.
Поднявшись со скамьи, Лаура произнесла с малозаметной опаской нечто подобное шепоту.
В темноте невозможно было разглядеть ее лица, а свет от ярко сияющих фонарей на нее совсем не падал. Он расслышал ее только тогда, когда она произнесла во второй раз:
— О чем задумался? Ты меня слышишь?
Он встрепенулся и переспросил:
— Что? Ты что-то говорила?
— Мне показалось, ты замерз и уснул.
— Подзадумался.
— О ч…
— Фантастическое место, — перебил он, — спасибо.
— Идем. Я тебя провожу.
— Может, я тебя провожу?
Они удалялись, лишь слыша и чувствуя встречный ветер, который ласкал слух и обдувал их лица.