Глава 11 (Глава 11)

Месяцем после, когда Константин не покидал Тимишоару, он намеренно не стал уличать Лауру в неправдивых словах. Голова, опустевшая от разнообразных жизненных мыслей и воспоминаний о Марке, в последнюю неделю освежила ему память.
Сутки, всего какие-то сутки, проведенные с сестрой, избавили его от излишней серьезности и восприимчивости. Он убивал часы, которые должны были неторопливо идти с ним в ногу в его новой главе; он выкуривал по две пачки в день на протяжении всей этой долгой, тянувшейся недели; он перебирал и переворачивал все в своей голове, каждую малейшую деталь, размышляя, как могло бы все сложиться. Он думал лишь о том, что Лаура — та самая его Лаура, которая навсегда останется единственным другом и дорогим человеком, — будет в самые темные времена откликом голоса в его одинокой жизни и больной душе, завлекающим в свет; и пусть расстояние, внушавшее им, что стоит лишь прекратить общение, оставило все прежним.
Думается, раньше поддаваться скованности, нерешительности и быть потерянным для него считалось нормой. Отныне же стараться думать обо всем этом, где он был иссякшим до нуля, превратилось в нечто неважное.
Помнится, все его знакомства с многочисленными замечательными людьми не приводили к крепкой дружбе; всех, кого он знал, давно забыл, но странность вот в чем: он не чувствовал себя столь одиноким, как раньше, — он чувствовал некую свободу.
Депрессия, потеря всякого смысла, отношение к самому себе и миру — всё это приводило его в такое долгое молчание, какого он прежде не ощущал. Одиночество, при котором не испытываешь никакой другой боли, затягивало так глубоко, что он был рад этой пустоте внутри, но наслаждение ею переросло в его самый большой и страшный кошмар. Оно казалось «настоящей» свободой, убаюкивало его в иллюзии и дарило якобы лекарство, но это самое лекарство превратилось в капкан.
Полюбивший когда-то тишину и уединение, погрязший во всем этом, он стал люто ненавидеть одиночество.
Все было до тошноты однообразным: смех и грусть, обиды и ссоры, люди и никому не нужная, абсолютно не важная всемирная болтовня, схожая с глупыми репликами. Он заранее знал, что скажет прохожий, о чем завяжется очередной спор и чем закончится любой примитивный день; люди стали прозрачными, скучными и невыносимыми в своей предсказуемости. Все это сильно выматывало, превращая его в неразумного дикаря каменного века или зверя, для которого остался лишь один главный смысл — выживать.
Плюс ко всему перечисленному добавлялась еще одна проблема — пропажа Марка, которая тоже весьма сильно добивала. Все, что ему оставалось, — существовать, пока он дышит, с громким и равномерным биением сердца, без определенных целей и планов.
Уставившись на свое отражение в чистое и честное зеркало, не способное ко лжи, он разглядел совершенно другую личность.
Постепенное проявление осознания привело его к таким мыслям о смирении, что все его препятствия и действия на самом деле ничего не значили. Ему думалось так легко, как не думалось никогда прежде. Все перестало иметь смысл, и это его обрадовало, потому что все, что бы он ни пытался сделать, со временем становилось познанным. Лаура была права, когда говорила, что все, к чему бы он ни притронулся, становилось ему понятным. Как только что-то понимаешь и чему-либо учишься, это перестает иметь продолжение, и скука начинает владеть тобою. Но цена, которую он платил своими силами и здоровьем, чтобы что-то познать и сотворить, была не столь велика и не имела никакой важности. Отсюда нескромный вопрос: а раз уж существование не имеет никакого веса, то должно ли вообще это кого-то волновать или пугать? Стоит ли наслаждаться этим бездействием, когда ничего невозможно забрать? Нужно ли вообще обрести хоть какой-то не вечный смысл?
Он все еще стоял неподвижно и пристально глазел на себя со стороны, понимая, что его смысл теперь — не тот, что останавливал его раньше, а тот, где можно просто прожить в свое удовольствие и наслаждаться текущим, не зная куда, временем.
Его однокомнатная квартира и всё то, что в ней находилось — каждый предмет, вне зависимости от того, мелкий он или большой, и каждый уголок — стали напоминать ему о собственном бессилии. Решение увидеться с
Лаурой в последний раз было правильным, но с другой стороны — неверным. Он задумывался, как бы это не стало самой последней встречей.
Но позволить оттолкнуть единственного родного человека было бы самой роковой ошибкой. Немедля собравшись и быстро зашнуровавшись, он выбежал из этой квартиры, которая всеми силами давила на него. Он больше ни на минуту не мог там находиться.
Когда он, идя медленными шагами, приближался к её дому, лицо его стало крепче любого камня. Остановившись у двери, он поднял руку. Как только он хотел постучать, дверь тут же отворилась.
— Прости, что так внезапно, — умоляюще смотрел на неё он.
— Ничего страшного. Я как раз освободилась. Увидела тебя в окно. Зашёл попрощаться?
— Да!
— Что ж, попробуй только исчезнуть!
Он улыбнулся и пообещал не теряться.
— Ну, что придумал? Чем займёшься? — радовалась за него она.
— Путешествовать! Покорять мир. Пожалуй, посвящу себя этому.
— Это замечательно! Просто здорово! Кстати, распишись, пожалуйста.
— Ч… что это?
На столе лежал договор: подписываясь, он давал полное согласие на поддержание связи любым удобным способом, во что бы то ни стало, в любое время дня и ночи.
— Шутишь так?
— Ну конечно…
Недолгое молчание.
— Нет! Еще раз: я тебя знаю, ты способен на исчезновение. Даже сейчас — взял и пришел без предупреждения.
Он тут же быстрым рывком обнял ее, и ее глаза покрылись кристально чистой оболочкой соленых слез. Они простояли обнявшись еще около двух минут; затем, когда они отцепились друг от друга, на его плече виднелись мокрые пятна.
— Ладно… Что с квартирой? — вытирая мокрые глаза платком, спросила она.
— Я сдал ее.
— Вот, держи, — протягивая ему деньги, — лишними не будут.
— Не… нет! Я не могу, прости. Я не возьму. Все отлично, я ни в чем не нуждаюсь.
В итоге она все равно настояла на том, чтобы он их взял.
— Пожалуйста, только не забывай. И помни, что твоя подпись на этом листе!
— Ну как я смею? Никогда!.. Обещаю, что теперь все будет иначе. Прежним ничего не будет.
Они рассмеялись, после чего, крепко обнявшись еще раз, вдоволь поблагодарили друг друга (особенно он ее) за все. Слезы радости и счастья, перемешавшиеся с грустью расставания, заставляли надеяться на лучшее.
Не оставаясь ни на минуту больше, он неимоверно стремительно таял вдалеке, дав трепетные обещания Лауре, а потом бесшумно и аккуратно скрылся — ушел.