Глава 12 (Глава 12)

Невероятно теплая зимняя ночная Прага встретила его весьма радушно, с распростертыми объятиями, став символом новой главы — той главы, где тает прошлое.
Гигантские сугробы, лежавшие повсюду на улицах, казались только что выпавшими и приветствовали его. Вся Прага светилась в это снежное ночное время так, как днем вряд ли увидишь: белый свет, исходящий от уличных фонарей; окна жилых домов, светящиеся ярко-желтым цветом; центральная площадь, заполоненная людьми, — всё это будто было живо и дышало светом гирлянд, обмотавших каждый уголок так, что не оставалось ни одного темного местечка. Весь город сиял миллионами разноцветных огоньков, ярче любой звезды в ночном небе, затянутом расплывающимися тучами, которые осыпали всех крупицами крупных снежинок, подобных манне. Замечая и наблюдая всё вокруг, он вдохнул свежий воздух, почувствовал, как его сердце наполняется новым светом, а затем шагнул в сторону ночной кофейни. Войдя внутрь, он присел за столик у окна, закинув ногу на ногу. Его вид был гораздо лучше, чем когда-либо. Ночное времяпрепровождение раскрывало в нем чувства человека, способного созидать свою жизнь, ощущая расслабленность без каких-либо ненужных тревог. Всё это помогало ему обрести гармонию и комфорт с самим собой.
Официантка с бейджем «Лина» подошла к столику, за которым сидел Константин, с внимательным взглядом и легкой улыбкой и вежливо спросила:
— Что-нибудь еще? Ничего не желаете больше?
— Ничего, — спокойно ответил он. — Больше ничего.
— Вы здесь впервые? — спросила она, чуть наклонив голову. — Я вас раньше не видела. Обычно у нас в это время одни и те же лица.
Он поднял голову и, взглянув на нее, подумал: «Почему постоянно одни и те же вопросы, куда бы я ни отправился? Может, в этом-то и суть знакомств? Может, на этом-то всё и держится?» Впрочем, это его ничуть не беспокоило. Он был полностью открыт, а затем кивнул и ответил:
— Да, в первый раз.
Лина оперлась рукой о край стола, будто хотела задержаться на минуту дольше.
— Прага в зимнее время бывает обманчива, — сказала она, понизив голос, словно делилась секретом.
Константин чуть улыбнулся — искренне. Вспоминая Лауру и то время, когда он был по-настоящему искренен с ней там, в Тимишоаре, он заставил себя немного приуныть и погрузиться в ностальгические флешбэки.
— Звучит так, будто вы знаете, о чём говорите.
Официантка пожала плечами, но в её взгляде мелькнуло что-то тёплое:
— У меня тут своя маленькая история. Думаю, что и у вас тоже она есть, как и у каждого.
— Знаете, вы очень смелая, — твёрдо сказал он, глядя ей в глаза, — это хорошо.
— Вы не знаете чешский?
— Нет! Где бы я ни был, приходится говорить на английском.
— Благо, что он такой распространённый.
— Да, это верно.
— Слушайте, могу посоветовать, куда стоит сходить, чтобы почувствовать этот город? Не туристические места, а такие, где Прага становится почти домашней.
— Пожалуйста, — ответил он, — я слушаю.
Лина присела на край соседнего стула, не обращая внимания на то, что ей, наверное, стоило бы вернуться к работе, и начала рассказывать про узкие улочки, где горят красивым белым светом фонари; про маленький книжный магазинчик, в котором пахнет старой бумагой и корицей; про мост, с которого лучше всего смотреть, как город зажигает огни.
И Константин слушал, впервые за долгое время позволяя себе не думать вообще, а просто быть здесь — в тёплой зимней Праге, среди чужих историй, которые вдруг стали казаться ему своими.
В окна слегка бился прохладный ветерок, унося с собой воспоминания о прошлом. Страхи о былом опали, как весной опадают высохшие сезонные листья с деревьев, которым давным-давно было пора — как было пора и Константину оставить всё.
Падающий медленно и ровно снег стал быстро разлетаться в разные стороны, осыпая всё, что только можно было засыпать и куда только можно было лечь.
От исчезнувших мыслей, которые больше не кружились и не цеплялись за обрывки воспоминаний, здесь, в этой уютной кофейне, где было практически безлюдно, среди приглушённого желтоватого света и шёпота разговоров с запахом свежего кофе, всё перестало казаться таким громким и острым.
Привыкание к чему-то новому быстро становилось его частью, как эти древние мощёные улочки и шпили готических соборов, старинное пражское кафе, где он пил горячий кофе — как и раньше, любил находиться в кофейнях, — наслаждаясь ароматом свежемолотых кофейных зёрен и рассказами официантки Лины, чувствуя постепенную сонливость, которая уверенно накрывала.
Наутро он очнулся в однокомнатной квартире, похожей на студию, где не было других комнат, даже кухни, и которую он забронировал и снял на улице Пржикопе ещё двое суток назад. В этом, как казалось, шумном центре был основной поток людей; разговоры всех тех, кто просто проходил мимо и говорил о чём-то или о ком-то. Они были слышны вперемешку с звуками шин и противно-скрипучих тормозов абсолютно любого транспорта, но теперь не имели никакой важности и не влияли на него своей назойливостью. В комнате пахло свежей краской и деревом — квартира была совсем новой для него, и это нравилось. Здесь не было воспоминаний, въевшихся и спрятанных во все четыре угла четырёх стен, — только чистый лист, совершенно новая часть его продолжения и тихий зимний вечер, который будто шептал: «Теперь можно дышать».
Он глубоко вдохнул и бросился к коробке с вещами. В ней он обнаружил давнюю детскую фотографию с Марком и Лаурой и, не раздумывая больше, вытащил её из-под дна глубокой коробки, где она торчала углом, выглядывая из-под рукава кофты. Минуты три он вглядывался в неё, пытаясь разглядеть малейшие детали на заднем плане, после чего его рука расслабилась, и снимок выпал из ослабевших пальцев, будто «на отдать».
Движение вышло резким, но в нём не было злости — только облегчение, похожее на выдох после долгого погружения под воду.
Утро было необычайно тихим, и он незамедлительно решил открыть окно в надежде хоть что-то расслышать. Он подорвался с места и чуть ли не бегом направился к нему. Застыв у окна, он вдруг понял, что впервые по-настоящему не просто смотрит, а прямо сверлит своими зелёными, сияющими от поднявшегося из-за горизонта солнца глазами. Оно слепило его, но это не мешало наблюдать то, чего он никогда ещё не замечал. Он видел это не мельком, не сквозь пелену зимнего заснеженного утра, а так, будто теперь это имело право быть замеченным: на карнизах домов повис вчерашний снег, на окнах были видны нити лёгкого инея, похожие на застывшую музыку — хрупкие, звенящие, почти невесомые. Он смотрел на них ещё минут десять, пытаясь разглядеть повнимательнее.
Глубоко вдохнув, он уловил целую симфонию запахов и звуков: терпкий аромат жареных каштанов, лёгкий, едва уловимый запах воска и дерева, будто где-то совсем рядом зажгли свечу в старом доме, и классическую мелодию виолончели, доносившуюся снизу, этажом ниже.
Он улыбнулся — просто потому, что вдруг всё стало таким простым и ясным.
Выйдя на улицу, он шёл не спеша, будто боялся пропустить что-то важное; много удивительных вещей, которые не значили так много, но радовали больше. Он замечал, как брусчатка отсвечивала тусклым серебром, будто кто-то накануне рассыпал по ней тонкие монеты, а теперь они поблёскивали в первых лучах солнца, выглядывая из-под уплотнившегося, сдавленного снега; как на кованых решётках виднелись тончайшие кружева, превращая обычную железную вязь в произведение искусства; как в витрине антикварного магазина поблёскивал старый медный поднос: в его тусклом отражении плясали огоньки от света ламп, и казалось, что в этом металле живёт память о сотнях вечеров.
Остановившись, он увидел, как идет пожилой мужчина с собакой. Его глаза медленно повернулись вправо, следом за прохожим, отмечая их неторопливый, размеренный шаг, и ему тотчас захотелось присесть, просто сидеть и смотреть, ни о чём не думая.
Обращая свое внимание на маленькую булочную за углом с деревянной вывеской, потемневшей от времени, он разглядел из приоткрытой двери вырвавшийся сладковатый дух свежей выпечки — такой тёплый запах, что, смешавшись с прохладой воздуха, он манил его, словно загипнотизированного.
Солнце стояло низко, но грело по-особенному мягко, заставляя капель играть звуками весенней мелодии, будто весна поселилась в этом чудном городе раньше срока. Он, как незаметный и спокойный гость, сел на улице в тени, под навесом, загораживавшим низкое солнце, за столик напротив окна заведения, с бумажным стаканчиком кофе, кутаясь в шарф выглядывавший из под его пальта. На столе перед ним лежала раскрытая книга, но он почти не читал: ему нравилось наблюдать. Он повернул голову и разглядел в пяти метрах от себя, как почтальон в темно-синей форме аккуратно раскладывает письма в старинные почтовые ящики. Константин ловил себя на том, что замечает даже самые незначительные детали: как почтальон трудится не спеша, разнося благие вести, словно само дело приносит ему удовольствие, которое обернется пользой для тех, кто жаждет наблюдать за происходящим вокруг; как пар из стаканчика с кофе поднимается тонкими струйками и растворяется в холодном воздухе; как солнечный луч скользит по стеклу витрины и на секунду зажигает в нём яркую искру; как тень от фонаря ложится на стену дома, вытягиваясь и укорачиваясь по мере того, как солнце меняет свое положение. Эти мгновения не значили ничего особенного, но именно они стали тем фундаментом памяти, к которому хочется возвращаться снова и снова. Проще говоря, все эти малейшие детали, так искусно подмеченные, раскрепощали его, превращаясь в долговечные воспоминания; они были как маленькие подарки, которые повседневная жизнь раздавала тем, кто был готов их увидеть. Вдруг взгляд зацепился за знакомое лицо. Та самая девушка — та, с которой он пересекался в кофейне вчера вечером. Она ловко двигалась между столиками, поправляла салфетки, улыбалась пожилой паре, сидевшей поодаль, левее его. Солнечный свет освещал их так чисто, точно сами ангелы спустились с небес, а сами пожилые люди совсем не были похожи на обычных стариков. А потом она подняла глаза — и их взгляды встретились. Константин замер на секунду, будто не верил своим глазам. Потом улыбнулся, сам не зная, рад он или просто удивлен.
— Я… я глазам своим не верю, — пробормотал он.
Он сидел изумленный, потеряв дар речи, и слегка взбудоражился, увидев ее, а потом воскликнул:
— Что вы тут делаете? Разве вы…
— А-а… да… — на секунду запнувшись ответила. — Предполагаю, что вы все правильно понимаете. Тут и гадать нечего.
— Что вы, отнюдь. Я не читаю мысли. А как же… или…
— Не преследуете ли вы меня? — в шутливом тоне перебила она его. — Или это Прага такая маленькая?
— Уверяю, что нет никакой необходимости в слежке. Вы правы, город действительно мал и так тесен. У вас вторая работа?
— Знаете, а вы догадливый. Вы все правильно поняли. Владелец один, так что я просто параллельно курсирую между двумя мирами: миром эспрессо и миром свежей выпечки.
— Два мира… Звучит как приключение. И вы в нём — проводник?
— Похоже на то, что-то вроде…
— Лина, не сочтите меня невеждой…
Она вздохнула, перебив его снова, и быстро спросила:
— Вы не будете против, если на «ты»? Мы друг друга старим.
— Оу… конечно, как угодно, — не смущаясь, продолжил он. — Так вот, вчера вы мне говорили про места, куда стоит наведаться, и я тут подумал: не составите ли вы мне компанию в качестве гида? Проведете экскурсию, «проводник»?
— Это свидание?
— Если вы не против, конечно.
И она, ни на секунду больше не задумываясь, ответила:
— Послезавтра, в субботу, на этом самом месте, в четыре вечера. Не опаздывай!
Они улыбнулись друг другу.
— Прости, мне уже пора. До встречи.
Она начала отдаляться, но заставила себя остановиться из-за послышавшегося голоса. Не успев даже развернуться в его сторону, она отчетливо расслышала, как он представился пониженным (что было крайне необычно) голосом:
— Константин! — улыбаясь, произнес он и поднес стаканчик с уже остывшим кофе к губам.
— Лина! — ответила она, смеясь и улыбнувшись в ответ.
Она скрылась из виду под его провожающим взглядом за дверью этой маленькой пекарни, а он снова, как и в прошлом, почувствовал эту неловкость, которая ввела его в неудобное положение и которой когда-то было дано название «скованность».