Глава 13 (Глава 13)

В субботний выходной день он прибыл ровно к четырем часам вечера, минута в минуту. Скрупулезности у Константина было хоть отбавляй, и подобная точность побуждала его к ответственности. Парадокс в том, что чем сильнее человек горит своей целью и чем больше боится упустить заветный шанс, тем выше вероятность, что он совершит фатальную ошибку или вовсе останется на месте.
В этот волнительный день и состоялась встреча с Линой.
Находясь на месте уже довольно долгое время (приблизительно около часа), он стал гадать о причине ее отсутствия, что заставляло ждать еще больше, как вдруг послышался звук открывающейся двери. Он повернул голову влево, но никого не обнаружил.
— Наверное, кто-то вышел, — подумал он.
Возвращая голову в исходное положение, он увидел перед собой Лину.
— Как ты?…
— А, это… Я обошла тебя с другой стороны. Прости, пожалуйста, что заставила ждать… полтора часа. Нам нужно было обменяться контактами, так бы я предупредила, что опоздаю. Мне так жаль, что я тебя подвела.
— Все нормально, расслабься, — спокойно улыбаясь, произнес он.
Она села на край стула напротив него и с глубоким вздохом спросила:
— Что ж… готов?
— Да, вполне, — хрипло ответил он.
Было заметно, что на улице начало темнеть, а они спускались вниз по узким улочкам Старого города. Разговаривая с Линой, он всё так же наблюдал привычные теперь виды: не как турист, спешащий сделать фото, а как человек, который начинает узнавать город, словно старого друга, и «читать» проходящих мимо людей. Приближаясь к Целетной улице (неподалеку от той, где Константин снял квартиру), они видели, как старинные фасады смотрят на них, будто знают все их тайны. Лина стала рассказывать об этом месте — да так, что у него возникли вопросы.
Когда они проходили мимо, неспешно оглядывая всё вокруг (в частности, он), она начала:
— Неподалёку отсюда находится её историческое продолжение — Староместская площадь с Астрономическими часами, а с другой стороны — Пороховые ворота на площади Республики. Сама улица пропитана архитектурой разных веков, включая знаменитый Дом у Черной Мадонны в стиле кубизма.
— Что? — удивленно спросила она, заметив его взгляд.
Он смотрел на нее, не отводя глаз, так пристально, что заставил ее лицо покраснеть. Она быстро смутилась, а потом, смеясь, спросила снова:
— Да что не так? Ха-ха-ха.
— Ты точно официантка?
— Еще бариста. Ты ведь уже знаешь. А что?
— Работала гидом? Экскурсоводом?
— Однажды. А что?
— Превосходно поставленная речь, схожая с голосовым помощником-навигатором, который включается, когда я не туда забреду.
Она вновь рассмеялась, поблагодарила и продолжала рассказывать и показывать еще несколько минут, пока они окончательно не прошли улицу.
Пройдя по Овощному рынку, который примыкает к Целетной улице, где стоят дом «У Черной Матери Божьей» и Сословный театр, они добрались до Железной улицы.
— Это пешеходный проход и весьма важный культурный узел Праги.
Лина, разводя руками, указывала пальцем сквозь гущу людей туда, где стоит университет Центральной Европы и «сцена Моцарта».
— Смотри, это архитектурный памятник Каролиниум, видишь? Это главный корпус Карлова университета. Комплекс готических зданий перешел университету в тысяча триста восемьдесят третьем году. Сегодня здесь сохранился великолепный готический эркер (выступающее окно капеллы), а в залах проходят торжественные церемонии выпуска студентов.
— Д-а-а. Потрясающе.
Находясь в состоянии изумления от увиденного, он быстро спросил, чтобы не прерывать её:
— Что за здание?…
— А, то, что мы прошли? Я знала, что ты спросишь. Оно всем бросается в глаза. Это был Сословный театр. Это единственный сохранившийся в первозданном виде театр, где дирижировал Вольфганг Амадей Моцарт. Именно здесь в октябре тысяча семьсот восемьдесят седьмого года состоялась мировая премьера его знаменитой оперы «Дон Жуан». Рядом с театром установлена жутковатая скульптура «Плащ командора» (автор — Анна Хроми), посвященная этой опере.
— Удивительно. Кто ты такая? Откуда столько знаешь? Даже я не знаю столько про свой город.
— Ха-ха-ха. Спасибо. Я хорошо училась. Кстати, откуда ты? Из какого города и страны?
Сменив тему ненадолго, она стала интересоваться им, когда они приближались к тихому и узкому пешеходному переулку Камзикова, соединяющему Целетную и Железную улицы.
— Я румын, но вообще русский, живу в Румынии, в Тимишоаре… точнее, жил.
— Ничего себе, как интересно. И румын, и русский? Прямо так?
— Ну… на самом деле это долгая история. Если короче, то я родился в России, после чего перебрался в Румынию со своей старшей сестрой. Родителей я никогда не видел, даже не имею понятия, живы ли они вообще. Вот и все, весь сказ. Как-нибудь, когда-нибудь я изложу тебе все в деталях. От А до Я.
— А-а. Ясно. Понятно. Прости меня, — нахмурив бровки, видневшиеся из-под шапочки, она взглянула на него умоляюще. — Я не знала.
Ему стало стыдно, он умолк на минуту, а потом заговорил:
— Н-нет, ничего. Все равно я их даже не знал, так что…
— Знаешь, я и сама из России. Ну, жила там до определенного момента, пока не перебралась сюда.
— Ты серьезно?
— Да, правда. Ха-ха-ха.
— Вот так поворот. Невероятно.
— Но знаешь, у меня и у самой-то никого нет, если честно… ха-ха. Только я, единственная тетя и сестра Мира (хотя это уже что-то, чего достаточно), с которой не все ладно. После смерти родителей мы недолгое время жили вместе в Праге, а вскоре и вовсе разъехались. Она с маминой сестрой уехала в Катманду, ну а я осталась. И вот уже больше трех с половиной лет я живу здесь, в этом чудном городе. Так что… можно сказать, что отныне я местная.
— Что с тобой? — удивленно спросила она и взглянула на него, когда он резко остановился и застыл.
Он не верил своим ушам. Он стоял, не моргая глядя на нее, примерзший к месту, а Лина только и делала, что переспрашивала и аккуратно тыкала его в плечо.
— Что? Что не так? Ты в порядке?
— А?.. Да-да, прости, задумался.
Она продолжала знакомить его с окрестностями Праги, а он просто молчал, кивая на все то, что доносилось из ее уст.
— Продолжай, — произнес он, — я слушаю.
— Ну-у… ладно. Хорошо. Точно в порядке?
— Д-да. Да-да, конечно.
Он улыбнулся ей не так уверенно, но вполне убедительно, в надежде на то, что она продолжит говорить, лишь бы обдумать, что бы это могло значить.
— Ну… — она сделала глубокий вдох, а затем продолжила: — Ладно. Итак, как ты мог заметить, мы на самом узком переулке — Камзикова. Раньше он носил название Плейерова (Pleierova) в честь богатого патрицианского рода Плейеров, владевших здесь недвижимостью и…
— Послушай, если тебя что-то тревожит, может, стоит это обсудить? — взглянув на его задумчивый вид, прервалась она.
— Ну что ты… не отвлекайся. Я весь внимание.
— Я чем-то тебя задела?
— Отнюдь нет. Прошу, пожалуйста, продолжай.
— В чем дело? Я не продолжу, пока ты не объяснишься. Ну, я жду.
— Я… я думал… — он помолчал секунд десять, а потом выдал неправдивые слова, убедившие ее: — Какой восторг я испытываю от всего этого. Спасибо. Как все так совпало?! Да, именно так. Это поразительно. А еще… а еще ты…
— Ах, прости, что надавила. Это тебе спасибо. Я не так часто провожу так время, ха-ха.
— Фух, да уж. Ха.
Они рассмеялись и пошли дальше. Каких только трудов ему стоило выкрутиться и не выболтать лишнего! Он был даже готов признаться ей в чувствах (которых, к сожалению или к счастью, не испытывал). Он твердо решил на какое-то время не утомлять ее допросами о Мире (хотя и очень, очень хотелось разузнать всё), а просто провести время и насладиться хорошим вечером в ее компании.
— Так, на чем это я… ах да. Так вот, — взбодрившись, проговорила она, — как я уже сказала, раньше он носил название Плейерова (Pleierova) в честь богатого патрицианского рода Плейеров, владевших здесь недвижимостью. Долгое время проход официально не имел отдельного имени и назывался просто «За Каролином», и только в начале девятнадцатого века получил свое нынешнее название по известному историческому дому «У Белого камзика» (U Bílého kamzíka). Дом «У Белого камзика» — это здание с красивым классицистическим фасадом, давшее современное имя всей улочке. Также здесь находится Грзанский дворец (Hrzánský palác), и часть пути проходит через его живописный арочный проход. Вообще, несмотря на расположение в самом туристическом центре между шумной Целетной улицей и Староместской площадью, здесь почти не бывает толп, что делает улочку идеальной для спокойных исторических прогулок. Если ты любишь тишину и спокойствие, тогда тебе сюда. Ну… вот мы и на Мелантриховой улице. Это самая пешеходная и очень оживленная улица, соединяющая районы На Мюстку и Рыцарскую. Кстати говоря, это популярный туристический маршрут, усыпанный сувенирными лавками, кафе и кофейнями, магазинами традиционных товаров, булочными (например, Manufaktura) и палатками с трдельниками. Идем!
Полчаса они прогуливались по этой улице, разглядывая всё, что их окружало: архитектуру, магазины и их большое разнообразие товаров, старые здания и многое другое. Константин угостил Лину уличной выпечкой из той самой булочной, и только спустя какое-то время они отправились к Тыскому храму.
— О, о, смотри! — откусывая кусок выпечки и жуя, Лина с набитым ртом радостно указывала стаканчиком, который был у неё в левой руке, на храм Девы Марии, вприпрыжку двигаясь бочком. — Ты видишь?
— О да! Трудно не заметить. Какая ты гиперактивная, я за тобой не поспеваю, — спеша, ответил он.
Константин чуть ли не бегом следовал за ней и на ходу тяжело глотал горячий кофе, запивая выпечку.
— Восемьдесят метров! Только вдумайся: настолько они возвышенны, что видны почти из любой точки центра города. И эти две башни-шпиля храма настолько несимметричны, что мощная южная башня символизирует мужское начало, а более изящная северная — женское, представляешь?
— Ого-о-о! Какое величие, — с выпученными глазами и открытым ртом произнёс он, протяжно и долго.
— И если присмотреться, то правая и левая части здания отличаются по форме.
— Да! Я заметил. И вправду отличаются.
— Взгляни сюда, — сказала Лина, когда они подошли к храму. — Если присмотреться, то главный вход украшен сложными барельефами на тему Страстей Христовых. Увидел?
— Э… это восхитительно. Просто нет слов.
— Что насчёт религии?
— Ч… что? В каком смысле?
— Ну, в прямом. Веришь ли?
— Ох, знаешь, когда-то я ходил в церковь, но со временем стал больше похож на агностика, так что… как-то… так себе. Наверное, я хочу верить. А что ты? Ты верующая?
Она улыбнулась и тихо ответила:
— Определенно.
Они бродили еще достаточно долго, рассматривая красивые виды центральной Праги, переходя с улицы на улицу. Лина так точно и понятно рассказывала ему все то, что знала сама, и даже больше. Константина сильно удивлял тот факт, что Лина, будучи «местной» и прожив в Праге уже достаточно долгое время, знала досконально любой пройденный ими уголок. Удивляться этому было бы странно, но ее потрясенный вид казался таким, какой бывает у только что приехавшего туриста. Она восхищалась собственными рассказами об этих местах, получая удовольствие от того, что делится ими с ним.
Пройдя всю сердцевину Праги, они не сдвинулись ни на метр дальше центральной части города. Константин, вспомнив о главной цели своего визита, больше не решился утаивать вопрос и не мог его сдерживать, поэтому напрямую задал его ей:
— Послушай, Лина.
— Да.
— Ты сказала, что у тебя есть сестра. Мне ведь не послышалось, что ты назвала ее Мирой?
— Да, все так. И что? — приподняв левую бровь, она ответила встречным вопросом.
— Слушай, это тебе покажется полным бредом, но около полугода я был в Катманду.
— Ого, и впрямь удивительно.
— Да нет же… я хочу сказать, что я знаком с твоей сестрой. И более того, странность заключается в том, что…
— Что, правда?
— Да. Только выслушай, что я тебе сейчас скажу, прошу.
— Хорошо.
Она растянула слово «хорошо» и стала подозревать его в чем-то нехорошем, не зная контекста.
— Короче, я долгое время путешествовал по миру, покорял горные вершины, в общем, ходил в горы и помогал местным приютам. Однажды я находился в Катманду и там снял номер в одном хостеле, где и работала (как казалось) Мира.
— Что?..
— Да, все так. Она вроде как была администратором этого хостела, где я ее постоянно видел на ресепшене, когда куда-нибудь направлялся, выходя из него или входя обратно.
— Допустим, и в чем же тут странность?
— Она тебе ничего не говорила про работу администратором в отелях?
— Мы практически не общаемся, так что… как понимаешь, нет.
— Ладно, я понял. Странность вот в чем: однажды я возвращался в номер, ее я там не обнаружил, и мне сказали, что тут нет и никогда не было никакого работника по имени Мира. Понимаешь, что это могло значить?
— Ха! Интересно.
— Да, очень. На тот момент я уже был с ней знаком. Я точно помню, как с ней здоровался и разговаривал.
— Честно?.. Не совсем понимаю, но, проще говоря, ты слегка поехал, ха-ха-ха. Прости, но это не только интересно, но и смешно.
Она еще минуты три старалась прекратить смеяться, и было бесполезно что-либо донести до нее, а он с каменным лицом стоял и наблюдал за ней с чувством легкого раздражения и недопонимания, почему ей так весело.
— Ой, ну и умора, — вытирая слезы радости, она полусмеясь положила руку ему на плечо и сказала: — Ой, да ладно тебе, брось. С кем не бывает? У меня на прошлой неделе тоже произошло кое-что интересное. Только послушай!
— Валяй, — вяло ответив, он с силой натянул улыбку.
— Неделю тому назад, не помню день, кажется, это был вторник, я обслуживала клиента и, стоя напротив него, говорила по телефону с подругой. После чего клиент отошел в сторону (возможно, это его движение меня и отвлекло), чтобы не мешать остальным, а я попросила свою подругу повисеть на линии какое-то время и убрала телефон справа от себя на стол. Обернувшись минуту спустя, я обнаружила, что его там нет, хотя я точно помню, как его там оставила. А странность в том, что, когда я его искала, он лежал у меня в кармане, и… барабанная дробь… — она недолго потянула паузу, а потом сказала: — Момент, когда я оставила его на столе, я помню яснее некуда, но и то, что убрала его в карман, я помню тоже предельно четко.
— Хм… не смешно.
— Ох, ну что ты… бывает, расслабься. Думаешь, имя Мира — оно такое единственное во всем мире?
— Это я и сам знаю. Ответь мне лучше на вопрос: если она все-таки была, то как и куда она…
— Ай, ну тебя.
— Что? Я пытаюсь понять. Это постраннее твоей истории.
— Ну смотри: во-первых, да, это не такое уж распространенное имя; во-вторых, это могла быть чья-то злая шутка; ну а в-третьих, моя сестра никаким образом не могла работать администратором в отеле.
— Почему нет?
— Потому что ей всего-то двенадцать.
— Предположим, но все равно факт увиденного мною события так или иначе остается.
— Слушай, просто не думай об этом, ладно?
Он еще секунд сорок постоял, раздумывая, и снова начал вслух строить догадки, как вдруг Лина, как обычно, прервала его и перевела тему, пытаясь увести от этих воспоминаний, что ей и удалось. Он понимал, что навязчивость давних событий и мыслей лишь погрузила бы его в прошлое, что было бы весьма дурно, усугубляя его теперешнюю новую жизнь, наполненную хрупкими обязанностями и робкой надеждой на то, что прежние ошибки больше не имеют над ним власти.
С момента прогулки по окрестностям центра и обсуждения этой давней истории прошло более четырех часов. Они гуляли и сидели, ели и пили; она знакомила его со всем, чего касался взгляд, и только к десяти вечера их начала одолевать усталость.
Продолжая путь, она шла чуть впереди, то и дело оборачиваясь к Константину, когда он отставал, увлеченный всем интересным, что бросалось в глаза. Как только она отводила взгляд, он с большим удовольствием наблюдал за ней и ее движениями, разглядывая, будто изучал; он видел, как ее щеки горели румянцем, а глаза сияли неподдельным восторгом гида, влюбленного в свой маршрут.
Наконец поток улиц вывел их к реке. Впереди, разрезая предночной туман над Влтавой, вырос величественный силуэт Карлова моста. Подсветка окрашивала темный камень в золотистые тона, а фигуры святых казались ожившими стражами ушедших эпох.
Лина остановилась, остановился и он у самой мостовой башни, победно раскинув руки.
Недолго томя, Константин упомянул важную для сегодняшнего вечера деталь: он снимает квартиру на улице Пржкопе, неподалеку от того места в центре Старого города, где проводила экскурсию Лина, на что она удивленно отреагировала.
Навалившись локтями на массивные каменные перила, он резко и необычайно задумчиво заговорил:
— Знаешь, раньше я думал, что одиночество — это когда рядом никого нет, — спокойно и тихо начал он. — А потом понял, что оно бывает и в толпе. Человек, сидевший на лавочке в растрепанной одежде и без левой нижней конечности, проигрывал с каждым разом знакомый мне мотив на этой, как я заметил, расстроенной гитаре — таким был и он: расстроенный и проигравший в собственной одинокой жизни. И знаешь что? Его никто не замечал. Совсем никто. Я видел себя — только целым — когда проходил мимо него с тобой и всматривался в него, как всматривался он в меня, понимая это. И я уверен, что ему это когда-то тоже нравилось. Свобода, о которой говорят, мол, делай что вздумается, кажется настоящей, но это полное заблуждение. Раньше я взаправду искренне верил, что поймал эту волну жизни за хвост, но это далеко не так, и я ошибся.
Лина медленно обернулась и вернулась туда, где стоял Константин, и, оперевшись точно так же о перила, спросила:
— А потом?
— А потом, едва ты понимаешь, что твоя абсолютная свобода на самом-то деле никому и не была нужна. Ты возвращаешься в пустую квартиру, совершаешь глупые или великие поступки, а разделить это не с кем. Твоя радость не удваивается, а твоя печаль не делится пополам. И самое страшное — ты, и только ты позволил обстоятельствам себя в это загнать.
Лина подошла еще чуть ближе, так что они почти соприкоснулись, и медленно положила голову ему на плечо. Его пальцы правой руки держали тлеющую сигарету, от которой дым разлетался в разные стороны из-за непредсказуемого движения слабого ветерка, а левая рука легла на нее, заключая в крепкое объятие. Она вздохнула с грустью в улыбке, которую нельзя было скрыть, и произнесла только одно: «Понимаю».