Глава 14 (Глава 14)

Три с половиной года спустя. Прага.
Константин сидел на скамейке неподалёку от Карлова моста — на том самом месте, где когда-то, в первый их с Линой день, он с восторгом и лёгкой растерянностью смотрел на город, стараясь всё изучить и запомнить.
По Влтаве медленно скользил прогулочный катер, уносясь вдаль, словно унося с собой последние обрывки той прежней тревоги, что время от времени всплывали в его голове. Но даже при всём том, что было, Константин улыбался — тихо и почти незаметно.
Три с половиной года в Праге изменили его: небольшими рывками, день за днём, как меняется свет над городом с утра до вечера. Когда он только приехал, Прага казалась ему убежищем — местом, где можно спрятаться от себя. Одиночество тогда было тяжёлым, липким; оно заставляло опускать глаза при каждом случайном взгляде прохожего, искать укромные углы, избегать разговоров. Он думал, что если будет тише, незаметнее, то тревога утихнет, но она только росла. А теперь он сидел у самого оживлённого места в городе и чувствовал себя спокойно. Не потому, что перестал быть собой, а потому, что наконец-то перестал с собой бороться.
За эти годы он не «пережил» одиночество, но постепенно его перерастал. Оно не исчезло в один день, а понемногу отступало: в каждом новом слове, которое он решался сказать; в каждом человеке, с которым удавалось поговорить не из вежливости, а по-настоящему; в каждом городе, который учил его, что мир не враждебен — он просто большой, и в нём много разного.
Путешествия стали его способом узнавать и самого себя. За три с лишним года он объехал полмира: дышал разрежённым воздухом Катманду, терялся на шумных улицах Кесон-Сити, слушал тихие рассказы стариков в Телави, бродил по прохладным набережным Тбилиси, замерзал в снегах Оттавы, смотрел на бескрайние просторы Хелены в Монтане и чувствовал дыхание ветра в Патагонии. Каждая поездка оставляла в нём что-то своё: Катманду научил терпению, Патагония — видеть красоту в пустоте, Тбилиси — ценить тепло случайных встреч.
Были ли эти порой одинокие и пустынные дороги, казавшиеся ему вечным побегом, вовсе не путём в никуда? Может быть, и не было никогда того глубокого смысла, который он упорно пытался отыскать? И всё-таки, в конечном итоге, все эти маршруты привели его обратно в Прагу.
Иногда к нему заглядывала Лина, с которой они стали лучшими друзьями и с которой когда-то завязался тот самый первый разговор и случилась длинная вечерняя прогулка по Праге, о которой она часто вспоминала. Лина приносила с собой пару круассанов (что случалось очень часто) из всё той же пекарни, где по сей день работала, а затем садилась на старый деревянный ящик, стоявший с самого его приезда у входа в прихожую, болтала ногами и рассказывала обо всём подряд: о погоде, книгах, планах на выходные, сумасшедших днях в кофейне и булочной, о новых гостях, которые всё время спорили. Константин смеялся, а Лина смотрела на него радушно.
В такие моменты Константин чувствовал, что всё, через что он прошёл, имело смысл.
Он не добился богатства или известности, но нашёл своё место — там, где мог быть полезен, где его присутствие что-то значило. И это было важнее любой славы.
Солнце медленно опускалось за крыши старого города, окрашивая камни Карлова моста в тёплый золотистый цвет. Катер, который он видел раньше, уже скрылся за поворотом реки, а на его месте появился другой, с огоньками и тихой джазовой музыкой. Константин поднялся со скамейки, потянулся, вдохнул прохладный вечерний воздух и улыбнулся. Впереди был ещё один обычный день — такой же, как и те, которые будут нужны всегда. Вопрос был лишь в том, будет ли он готов к нему?
Следующим утром он не смог встать с кровати. Его сковала постель, в которой он не мог даже шелохнуться. Вместе с параличом всего тела пришло головокружение: глядя в чистый белый потолок, залитый водоэмульсией, он наблюдал миллионы мелких разноцветных звёздочек, что кружили без остановки в его воспалённых глазах. От высокой температуры казалось, что они вот-вот расплавятся, не оставив и слезинки. Одеяло давило, воздух не лез в лёгкие, в висках стучало, жар был такой сильный, что казалось — он сгорает адским пламенем изнутри. Он был вынужден просто лежать.
— Чтоб меня… а ведь ещё вчера всё было нормально, — говорил он себе в нос гундосым голосом.
По ощущениям, жар усиливался, а перед глазами плыло. Он попытался потянуться за стаканом воды, что стоял на расстоянии вытянутой руки на тумбе справа от него. Когда он через силу приподнялся, морщась от дикой боли в пояснице, и повернулся в сторону к тумбе, то увидел лишь пустой прозрачный стакан. Он решил, что сумеет добраться до кухни, чтобы утолить жажду и заодно намочить полотенце для головы. Медленно встав с кровати, он потянулся за стаканом, но голова закружилась с еще большей силой, ноги не послушались, и он, вскрикнув от боли, рухнул на пол в метре от своего ложа. Благо, палас смягчил падение, и он ничего не ушиб. Он потянулся к телефону, чтобы осведомить Лину, но пальцы не послушались, и телефон упал на пол, отлетев дальше, чем он мог дотянуться. С горем пополам он дополз до него, и только спустя полчаса в дверь постучали.
— Входите…
В комнату зашла Лина. Она сразу всё поняла: увидела, какой он бледный, как дрожат его руки, как он вцепился в одеяло, которое стащил с постели, будто оно его держит.
— Эй, эй, я тут, — произнесла она, подбежав к нему, — ну тише, тише.
Она помогла ему подняться, обернула его руку вокруг своей шеи и аккуратно уложила обратно. Потрогала лоб, нахмурилась, достала градусник, открыла окно на пару минут, чтобы впустить свежий воздух, а затем принесла воды и мокрое полотенце.
Очнувшись к полудню, он почувствовал, что стало чуть лучше. Температура немного спала, и он смог сесть, облокотившись на подушки. Увидев, что Лина сидит поодаль, в кресле слева, уткнувшись лицом в книгу, он заметил, как её глаза, а затем и голова приподнялись.
— Надеюсь, завтра буду в форме, — сказал он хриплым голосом. — Прости, что застал тебя не в лучшем виде, только доставил хлопот и побеспокоил.
— Ну что ты такое говоришь? — с сердитостью в глазах, не медля, сказала она. — Я думала, мы друзья!
— Спасибо большое, — вздохнув, поблагодарил он и опустил голову, устремив взгляд на свои руки, которые держал скрещенными. — Да, вероятно, это так.
— Вероятно?
— Н-нет, нет, без сомнений, это так, — смутившись и запинаясь, ответил он. — Определенно друзья, прости.
— Ты все правильно сделал. Можешь даже не думать…
— Я тебя отвлек?
— Совсем не отвлек.
— Хорошо. Не знаю, что бы я делал…
Они переглянулись, и Лина следом, не отводя глаз и понизив голос, медленно, на выдохе, сказала:
— Ладно… Мне нужно идти, извини. Я рада, что тебе уже немного лучше.
— Да, конечно, спасибо тебе.
— Я зайду завтра навестить тебя, ближе к обеду.
— Пожалуйста.
— Справишься один?
— Да.
— Дверь оставить…
— Да, можно, — перебил он, — я потом затворюсь.
— Как скажешь, тогда… до завтра?
— Да, пока.
— Выздоравливай.
Улыбнувшись, она оперлась руками о подлокотники кресла и медленно встала, оставив после себя женский древесный аромат, впитавшийся в место, где она сидела. Он тут же уловил его, чувствуя, как тот стал расходиться по комнате. Дверь захлопнулась, и, на удивление, ее голос и запах висели в комнате еще какое-то время, пронзая его обоняние; он словно продолжал слышать ее «я тут» и чувствовать. Не было так тихо, как раньше, и эта душевная радость говорила о том, чему действительно не было цены, — о возможности больше не чувствовать себя одиноким.