Глава 17 (Глава 17)

Короткие колёсики каталки пронзительно скрипели, терзая слух Константина. Они громко стучали по плиточному полу, перекатываясь с одной плитки на другую.
Он лежал на спине, с кислородной маской на лице, и смотрел на яркие лампы на потолке — они мелькали, словно светлячки. С каждым движением каталки огни проносились мимо, и при каждом моргании глаза невольно дёргались вверх и вниз. Всё происходило так стремительно, что Константин почти не понимал, что творится вокруг. Он лишь ощущал тяжёлую усталость и сонливость, а вместе с тем — странное, почти безмятежное умиротворение.
Его готовили, подписывали бумаги, оформляли документы, везли по бесконечным коридорам. И на один только миг Константину показалось, что всё наладится: сейчас врачи всё исправят, уберут тромб — и он снова будет ходить, снова сможет двигаться вперёд. Но судьба распорядилась по-своему. Прямо у дверей операционной ему резко стало хуже: давление рухнуло, дышать было почти невозможно, а сердце колотилось как сумасшедшее, будто изо всех сил старалось не сдаться, но сил уже не хватало. Врачи только покачали головами и развели руками: оперировать сейчас нельзя — это гарантированная потеря пациента.
Шансов на благополучный исход почти не оставалось — тихая, почти безнадёжная правда витала в воздухе больничного коридора. Даже самые опытные врачи, за плечами которых были десятки лет практики и сотни сложнейших операций, растерянно переглядывались и не знали, как поступить. Казалось, будто они впервые столкнулись с такой коварной, неумолимой проблемой: болезнь будто играла с ними, прячась в деталях и ускользая от привычных схем лечения. Сначала операцию отложили в надежде, что состояние Константина хоть немного стабилизируется, что организм соберёт остатки сил и даст врачам шанс вмешаться. Но время шло, а улучшения не наступало. Состояние Константина стало слишком нестабильным, хрупким, словно натянутая до предела струна. Организм уже не мог выдержать такую нагрузку — любое вмешательство грозило стать роковым.
Тяжёлые, гнетущие ощущения всё сильнее сжимали грудь, а вместе с ними в душу закрадывалась паника — холодная и колючая. К ней примешивалась горькая обида, едкая и неумолимая: теперь всё вокруг оказалось бессильным, никто не был способен помочь так, как помогал он, не дожидаясь просьб; не жалея своего здоровья и времени (которого, как оказалось, теперь нет), помогая всем, чем только мог, спасая жизни хвостатых друзей, как помогал нуждающимся бродягам, сидевшим с протянутой рукой, отдавая лишнюю монету. И теперь особенно больно было осознавать, что он сам очутился в той самой точке, где никто не в силах протянуть руку. Эта беспомощность, эта внезапная перемена ролей терзала сильнее любой физической боли — словно судьба в насмешку показала ему его же доброту, отразив её в зеркале собственного бессилия.
Палата под номером сто четыре была такой тихой, что только мерное пощёлкивание приборов нарушало эту тишину, будто кто-то отсчитывал секунды. Состояние Константина ухудшалось; силы понемногу уходили, словно вода сквозь пальцы. Разум и мысли становились зыбкими и запутанными, цепляясь за случайные, незаметные детали: за едва уловимый скрип пружины в матрасе, за блик на стекле, за неровность шва на простыне. Они плавно балансировали на тонкой грани между явью и сном, и само сознание покидало его, лишая возможности мыслить о том, как он оказался тут, да ещё и в палате под тем же номером, под которым когда-то снимал номер в хостеле в Катманду.
Теперь же те же самые цифры звучали совсем иначе — как замкнувшийся круг, как горькая насмешка судьбы, которая привела его туда, где движение остановилось, где вместо горизонтов — четыре белые стены. Это совпадение терзало его, будто пыталось что-то сказать, но он не мог уловить смысл, теряясь в путанице собственных мыслей.
— Что со мной? Почему я… я не могу… При чём тут схожесть совпавших чисел? Неужто… неужто это конец? Если это так, то… — мелькало у него в голове, и фразы рассыпались, не успевая сложиться в законченную мысль, будто слова потеряли свою силу и теперь могли только бессвязно кружиться, не находя опоры, — то мне хоть посчастливилось… посчастливилось пожить.
Он горько улыбнулся и перевёл взгляд на окно. За стеклом завывал ветер, собираясь пролиться скорым дождём. Ломая ветки и раскачивая деревья, он заставлял листву оглушительно шуметь. Казалось, что эти листья вот-вот сорвутся и полетят вниз — прямо как его собственная жизнь, готовая разбиться в любую секунду.
Пути и большие расстояния, что были пройдены им — далёкие страны, высокие горы и бесконечные дороги, — сжались до размеров маленькой комнатки.
Тромбоэмболия — беспощадный диагноз, в котором описалась вся история его последних лет. Всё, что годами давило на него: тяжёлая работа, походы в горы, постоянные поездки, стресс, переживания и горе — постепенно подтачивало здоровье. Он не замечал, как уходят силы: каждый раз заставлял себя идти вперёд, подниматься на вершину, справляться с трудностями. Эти нагрузки потихоньку накапливались, будто незаметные трещинки в камне, пока не привели к беде.
Болезнь пришла неожиданно, без всяких предупреждений — как внезапный ливень, когда ты просто идёшь по улице и думаешь о простых вещах. В тот день ничего особенного не происходило: Константин возвращался домой после встречи с Лаурой. Вокруг шумел город, дул лёгкий ветер, чувство небольшого недомогания, а в голове крутились обычные мысли. Казалось, в такой обычный вечер ничего плохого и случиться-то не может. Но всё, чего не ждёшь, приходит внезапно, без предупреждения. В какой-то момент привычный мир начал рушиться — тихо и незаметно, оставляя после себя только растерянность и вопрос, на который не было ответа.
Константин не был готов к тому, что преподнесла ему так сложившаяся жизнь, но она определенно раскрыла ему глаза и научила видеть: к трудностям, которые он неизменно принимал, к тому, как внезапно может оборваться привычный ход вещей, сколько бы дорог им ни было пройдено, сколько бы истин ни было постигнуто — он по-прежнему останется человеком. Человеком, который может смотреть глазами наблюдателя и складывать детали воедино, делая выводы лишь для самого себя, не стремясь превратить свои озарения в поучения для других. Он может терзаться страхами, не успеть сделать самое важное, забыть что-то бесконечно дорогое, оставить главное недосказанным, но никакой, вообще никакой, даже самый богатый опыт не будет способен уберечь от человеческих факторов и слабостей, которые проявляются у такого же человека, как и все.
В коридоре кто-то тихонько пробежал на цыпочках, которые не показались ему достаточно бесшумными. Следом доносились приглушённые женские голоса, и его стал выдёргивать из забытья этот тихий разговор медсестер где-то совсем рядом. Из-за приоткрытой двери Константин сумел разглядеть две изящные женские фигуры в халатах, что стояли спинами к нему чуть в стороне, склонив головы к чему-то; они шептали так, чтобы не потревожить больных, но в этом шёпоте всё равно послышалась какая-то особенная увлечённость, будто одной из них хотелось долго делиться чем-то важным.
— Ты слышала?… — обратилась одна медсестра к другой. — Слышала, кто у нас здесь?
— Нет! А кто? — вытаращившись, спросила другая.
Она стала показывать какую-то статью, которая была чуть ли не главной новостью дня, когда её крутили по новостным каналам. Статья зацепила её так, что она никак не могла её забыть. Ей было так невтерпёж рассказать об увиденном и услышанном, что вот теперь, в перерыве между делами, она делилась этим с коллегой.
— Смотри, смотри: «Благородство в действии: кто не может попросить о помощи, или масштабный след в фондах защиты четвероногих».
— Хмм… интересно. Как торжественно и громко, — сказала одна, бросив косой взгляд в его сторону. — Звучит как награда!
Константин чуть помолчал, будто подбирая нужные слова, а потом тихо, про себя вздохнув, выговорил:
— Только подумать… спустя столько лет?!
В статье, где и были написаны заголовки, было столько всего сразу, что на их лицах он разглядел и удивление, и лёгкую растерянность, и даже какую-то тихую гордость, будто кто-то из них лично знал этого человека или когда-то слышал о нём. А может, новость просто напомнила одной из тех, кто искоса подглядывал в приоткрытую дверь палаты, о чём-то своём, давнем, спрятанном где-то глубоко в памяти.
Константин не мог толком разобрать их лица из-за всё ещё помутневшего взгляда; он даже не видел, куда конкретно она тогда посмотрела, когда это сказала. Но по голосу он чувствовал: для неё эта история значила что-то большее. И от этого в и без того тихой палате стало ещё тише, будто всё живое на секунду затаило дыхание. А Константин лежал и прислушивался к этому шёпоту, к этим словам, и они почему-то цепляли его, будили в нём какие-то смутные воспоминания, которые никак не хотели складываться в чёткую картинку.
За всё долгое время, что он провёл в сознании, погружённый в размышления «что теперь будет дальше?», он отключился с единственной мыслью: «Я один».
Незадолго до того, как его доставили, врачи задействовали все возможные связи, чтобы разыскать его сестру. Известие, которое они до неё донесли, трудно было назвать деликатным: медики сознательно отказались от мягких формулировок и ложных надежд, предпочтя говорить предельно твёрдо, чтобы сразу подготовить её к худшему. Как только Лаура вернулась в Тимишоару, ей тотчас пришлось сорваться обратно, имея на руках лишь пугающее уведомление: «Ваш брат в пражской клинике». Представители больницы объяснили, что состояние критическое и положительной динамики не наблюдается, однако медики сознательно заняли выжидательную позицию: они ждали малейшего улучшения показателей, чтобы не подвергать его жизнь дополнительному риску при вмешательстве.
Она была глубоко потрясена — и даже не столько самим известием о болезни брата, сколько очевидным, на её взгляд, бездействием врачей. Персонал клиники терпеливо пытался донести до неё все детали, аргументируя, «как и почему» складывается ситуация и по каким именно причинам любые активные действия сейчас представляют для него смертельную опасность.
В приёмном отделении пахло спиртом и страхом. Совершенно неизвестно как и непонятно от кого Лина узнала о случившемся, но она примчалась через двадцать минут — в расстёгнутой куртке, с мокрыми от дождя волосами. Она ничего не спрашивала, понимая лишь одно: перед ней, по всей вероятности, весьма важный для него человек, и этот человек — не кто иной, как его сестра. Всё стало понятно по лицу Лауры, когда та почти кричала, называя фамилию, номер палаты и требуя провести её немедленно. Очевидно, и Лаура догадалась, кто стоит рядом: та самая «Ли…», о которой вскользь упомянул Константин, — Лина.
Стремительно ворвавшись, они торопливыми, частыми шагами разносили гулкое эхо каблучков по лестничным пролётам, достигая нижних этажей. До Лауры всё ещё доносились слова, которые то исчезали, то проявлялись, обрушиваясь тяжёлой плитой. Лина, крепко сжав её локоть, словно боясь, что та сорвётся с места и побежит, сметая всё на своём пути, уверенно поспевала за ней.
Поднявшись на четвёртый этаж и дойдя до конца коридора, они заметили слегка приоткрытую дверь, приковывавшую к себе внимание. Не колеблясь ни секунды, они перешагнули порог и медленно вошли.
Константин лежал неподвижно, лицо его было бледным, почти прозрачным, а кислородная маска казалась нелепой, как будто её надели по ошибке.
Простояв у дверного проёма, Лаура двинулась к нему, а Лина осталась на месте, прижав ладонь ко рту, чтобы удержать рвущийся наружу вопль, готовый прорваться полным отчаяния вопросом: «Что произошло?», — не зная и не понимая точной причины.
Каждый шаг Лауры давался с усилием, словно земля под ногами превратилась в зыбкий песок — затягивающий, не пускающий к нему. Она не сводила глаз с его лица, надеясь уловить хоть малейшее движение: лёгкий взлёт ресниц, едва заметный трепет губ — что-то, что вернёт его обратно из этой пугающей неподвижности. Но ничего не было. И только её ватные ноги сумели приблизиться вплотную. Она остановилась у изголовья и протянула свою худенькую дрожащую ручонку, но так и не смогла коснуться его: пальцы замерли в сантиметре от его лба, боясь подтвердить то, во что отказывалось верить сердце. Его лицо было спокойным и улыбающимся, и от этого становилось только страшнее. Затем, собрав всю свою волю, уверенность и мужество, что в ней были, она медленно опустила руку. Пальцы её дрогнули, и в этом движении было столько боли, что Лина почувствовала её почти физически, как удар в грудь. Лаура наклонилась, осторожно коснулась губами его руки; очки соскользнули с её нежного личика, и ей показалось, что рука его была непривычно тяжёлой и ледяной. И только тогда по её щеке медленно скатилась первая слезинка, за ней — вторая, третья, с тихими сдавленными всхлипами, которые перешли в беззвучное рыдание.
Лина наконец отняла руку от лица, и из груди её вырвался тот самый вопль, который она пыталась удержать, — протяжный, глухой стон, полный отчаяния и неверия. И вот она тронулась с места, тяжело ступая, не замечая своих движений. Споткнувшись о собственную ногу, она едва устояла. Лаура посмотрела на Лину, Лина — на неё. Вслед за этим обе они устремили полные скорби, мокрые от слёз глаза на Константина, но тот уже не дышал.