Прецедент Эпиорниса (Глава 39)

В киевской квартире Василия, когда он сидел за “писательским” столом, в девять утра неожиданно раздался прокуренныйшголос Грина.
– Блистательно, Василий!
Ученик превосходит учителя!
– Не понимаю вас, Александр Степанович.
Я что-нибудь не так сделал? И вы решили вмешаться?
– Не волнуйтесь, мой брат по перу.
Я и не собираюсь вмешиваться.
Вы просто делаете то, что с вами делает ваш Руэль: вы полностью отбиваетесь от рук.
И мне это нравится.
– Что же вам понравилось, Александр Степанович?
– Послушайте, вы без моего вмешательства написали уже семь глав, причем, заметьте, там нет ни одного моего слова, ни одной моей идеи, все ваше, Василий. И самое интересное, что я никогда не могу предугадать, что вы сотворите в следующей главе. Вы просто непредсказуемы. Таким же непредсказуемым был и я.
Конечно, ваш язык отличается от моего, но, как ни странно, он не хуже, хотя, – тут Грин хмыкнул в усы – и не лучше.
Но это еще не все.
Я и не подумал бы мешать вашей работе, я ведь знаю, что вы сейчас размышляете над главой о Хрустальном озере, но вчера вы превзошли своего учителя. Я снимаю перед вами шляпу, Василий.
– Что именно вас так удивило во вчерашней главе, Александр Степанович?
– Вы дали моей стране трехтысячелетнюю историю! Я не просто удивлен, я поражен, Василий!
– Вы знаете, Александр Степанович, я ведь никогда раньше не писал книги, хотя вы и назвали меня “человеком-книгой”.
Я понятия не имею как пишут книги профессиональные писатели. Хотя нет, это неправда, я ведь читал об этом, но по сути мой метод идет от наития, от порыва.
Я сам не знаю, что будет дальше, что будет в следующей главе, что будет даже через абзац.
Моя книга и в самом деле пишет себя сама, я лишь ее проводник, технический исполнитель.
Иногда я с ужасом думаю, в какие дебри меня она заведет, и как я оттуда выберусь.
Я сопротивляюсь, но она меня не слушает, как не слушает седока норовистая лошадь.
– Василий, именно так я и писал свои книги. Не отчаивайтесь, вы – на верном пути.
Я сейчас расскажу вам одну историю, если вы ее не знаете.
В сентябре 1920 года в Петербург по приглашению Льва Каменева, друга Ленина приехал знаменитый английский писатель-фантаст Герберт Уэллс, он потом еще встречался с Лениным и написал книгу “Россия во мгле”, которая Владимиру Ульянову очень понравилась, но при Сталине была запрещена и изъята из библиотек, совсем как мои книги.
Обо все этом вы, конечно, знаете.
Но я вам расскажу то, о чем, может быть, вы даже не подозреваете.
Когда я в 1927 году, 70 лет назад, еще живой, но уже нездоровый, писал рассказ “Фанданго” (некоторые называют его повестью), перед моими глазами стояла встреча Уэллса с советскими писателями и интеллигенцией в Доме Искусств 30 сентября 1920 года, на которой был и я.
В известном смысле прототипом героя “Фанданго” Ершова, возмутившегося гитарами, кружевами и океанскими раковинами, был известный писатель Амфитеатров, прямо обвинивший Горького, а за ним и кремлевских властителей, включая и властителей Петрограда, конечно, в замыливании очей, причем, я внутренне был с ним согласен, но публично его на той встрече не поддержал.
Я всеми фибрами души ненавидел советскую власть, именно так, маленькими буквами и напишите потом в своем или нашем романе, когда будете передавать наш, смею надеяться, весьма знаменательный разговор.
Так вот, с удовольствием повторюсь: советскую власть я презирал и ненавидел до глубины своей души. Я мечтал о ее падении. Когда немцы, после убийства Мирбаха, решали, что делать с советами ( пишите тоже с маленькой буквы), я спал и грезил о немецкой оккупации Москвы и бегстве большевиков.
Я единственный из всех советских писателей, хотя я никогда и не был советским, которому удалось напечатать почти все в пику советской власти, я контрабандой провел почти все, что хотел, я обвел эту шушеру вокруг пальца, я запудрил им мозги, моя тихая борьба увенчалась победой, хотя внешне и оказался побежденным, но это только видимость. На самом деле я победил.
Вот почему я не равнодушен к контрабандистам, – Грин опять хмыкнул в усы. –
Но я продолжаю.
Я не собирался выступать.
Смотрел как беснуются советские писатели, как стараются угодить власти и Горькому и меня переворачивало изнутри.
И тогда я взял слово.
Но вы ведь уже хорошо знаете меня.
Я не мог прямо сказать этой власти, что я о ней думал, как не сказал прямо и Амфитеатров, ставший прямым врагом после этого и Горького и этих подлипал: Виктора Шкловского и Корнея Чуковского. Лишь бегство в Финляндию спасло Амфитеатрова от пули в застенке чека ( пишите с маленькой буквы).
Но я умею говорить иносказательно, а умный поймет.
Я встал и обыграл рассказ Уэллса “ Остров Эпиорниса”, один из моих самых любимых.
Вы ведь знаете его.
Там герой на одном острове нашел живое яйцо давно вымершей на планете птицы, самой высокой из всех когда-либо обитавших на Земле. Он за ним ухаживал, чуть ли не высиживал, и из него вылупился птенец, который вырос в пятиметровую птицу и стал охотиться на своего “создателя”, тот от него спасался как мог, и в конце вынужден был, защищая свою жизнь, убить это чудовище.
Так вот я сказал, что творение, если оно набирает невиданную мощь, начинает самостоятельную жизнь и выходит из-под контроля своего творца, может убить своего создателя.
Я говорил об искусстве.
Уэллс был поражен, ему такая интерпретация не приходила в голову.
Были поражены и все присутствующие на встрече.
Но никто из них не понял еще один подтекст сказанного.
В противном случае мне было бы не сносить головы, и не было бы в литературе ни “Бегущей по волнам”, ни “Дороги никуда”, ни ”Золотой цепи”, ни “Блистающего мира”, не было бы даже “Алых парусов”, самой известной моей книги в России.
Я ведь имел в виду не только то, что сказал вслух.
Суть сказанного гораздо глубже.
Например, тот же Горький, этот “буревестник революции” (пишите все с маленькой буквы), который в семнадцатом вдруг разразился “несвоевременными мыслями”, чтобы в двадцатом славословить большевиков, в двадцать первом покинуть Россию, а потом опять вернутся, чтобы восславить террор, разве он своей “ матерью”, “архиполезным” романом, как назвал ее Ульянов не вызвал из ада эти создания дьявола?
А разве другие писатели, журналисты, интеллигенция, одним словом, творцы не виновны в том, что родили и выпестовали этого “апиорниса”, который сейчас пожирает их кровь и убивает?
Каюсь, я и сам приложил к этому руку.
Но я быстро опомнился, отрезвел и раскаялся искренне и бесповоротно, когда увидел изнутри этот адский котел, в котором варилось варево под названием “народная революция”.
Всю оставшуюся жизнь до самых последних дней я “замаливал” свой грех, я писал то, что должно было приблизить крах этого ужаса, этого строя, этой доктрины.
– Вы открыли мне новое, Александр Степанович! Я и не подозревал о подтексте вашего выступления, хотя и знал о нем.
В свою очередь хочу поделиться и своим “эпиорнисом”( не знаю, то ли с маленькой, чтобы не прерывать “преемственность”, то ли с большой).
Я ведь поклонник классической литературы, а современную практически и не знаю, и не читаю.
Скажу больше, я только подбираюсь и к Набокову, и к Борхесу, и к Кафке, и к Джойсу.
Я не увлекался ни магическим реализмом, ни метапрозой, хотя роман Булгакова “Мастер и Маргарита” прошел у меня на “ура”.
Это, как знаете, когда один известный персонаж вдруг признается, что он и не подозревал, что разговаривает “прозой”.
Вот так и я даже не подозревал, что пишу “метапрозу” и моя книга относится к жанру магического реализма. Я даже сам термин “метапроза” никогда раньше не слышал, и его значение расшифровал только недавно, заглянув в словарь. Это как у Уэллса, когда он и не знал, какой смысл он невольно заложил в свой рассказ “Остров Эпиорниса”.
– Вот это мне и нравится в вас: чистая незамутненность, я бы сказал, даже “девственность” с поразительной искренностью. Продолжайте сами писать книгу. Я не вмешиваюсь.

Грин отключился, а я снова остался наедине со своими героями.