Почему герои Грина обречены на гибель (Глава 54)

Я уже писал, что считать Александра Грина фантазером, оптимистом, романтиком и сказочником величайшее заблуждение, оскорблявшее его при жизни и продолжающее его оскорблять после смерти.
Грин величайший реалист, не менее, чем Теодор Драйзер или Эмиль Золя.
Просто его реализм достигался иными художественными средствами.
И чем дальше, тем пессимистичнее становились его романы, начиная с повести-феерии “Алые паруса”.
В последнем напечатанном при его жизни романе “Дорога никуда” смерть главного героя произведения Тиррея Давенанта предрешена всем ходом повествования.
Жестокий и циничный мир растаптывает его душу, а друзья отворачиваются и предают его.
Сам Грин находился в положении Давенанта.
Не менее трагичным был и следующий неоконченный роман Грина “Недотрога”.
Люди возвышенной и тонко чувствующей натуры, хрупкие как мимозы, обречены на уничтожение в среде бездуховных и приземленных мещан, людей агрессивных, тупых, ограниченных, пошлых и хамовитых.
Им нет места в мире, куда пришел и который завоевал Хам.
Именно царствие Хама пришло в Россию после октября семнадцатого года.
Несправедливость, хамство, непонимание, травля, непосредственная агрессия, направленная на физическое уничтожение “людей-мимоз” приводят к трагической их гибели, потому что мир духовных люмпенов не терпит чистоты и бескорыстия, отторгая все возвышенное, непохожее и непонятное.
Корни этого отторжения лежат не только в социальном устройстве этого мира торгашей, но и в глубинной психологии каждого члена этого общества.
Каждый духовный люмпен воспринимает чистого и духовного человека как непосредственную угрозу своему комфортному психологическому состоянию.
Поэтому у всех благородных гриновских героев его последних работ жизнь обрывается катастрофой.
Существовал и нереализованный даже частично замысел Грина о писателе, накладывающем на себя руки после трагического прозрения, что даже высокие духовные произведения получают признание у так называемой читательской публики не в силу своих настоящих литературных достоинств, а только потому, что становятся модными после восторженных отзывов литературоведов и критиков, ранее не увидевших никаких достоинств в том же самом произведении, то есть даже мир творчества насквозь пронизан профанацией, ложью и конъюнктурой, где невозможно применить объективные критерии к оценке творений писателей и художников.
Если мир настолько прогнил, то зачем в нем жить и писатель уходит из этого мира, то есть сознательный выбор писателя можно трактовать и как вызов этому лживому обществу, где последнее слово оказывается за писателем.
Поэтому, повторюсь, не ждите от моей книги счастливой развязки.