Как были хамы у власти... (Глава 56)

– Вася, познакомься, – сказала Дэзи. – Это Петр Сергеевич Макаров. Наш давний друг семьи и мой школьный учитель. Петр Сергеевич вел физику и астрономию в нашей школе, а позже вернулся сюда, в Кацивели, где работал еще до школы и занимался космической океанографией.
Старик поднялся из-за стола, протянул руку Василию и представился уже сам:
– Макаров Петр Сергеевич.
В ответ я, пожимая руку Петру Сергеевичу, тоже представился:
– Панкратов Василий Петрович.
Петр Сергеевич снова улыбнулся и сказал:
– А Дэзи мне много рассказывала о вас.
– Это очень интересно слышать, – улыбнулся и я.
– Да, у нас с Дэзи давняя дружба, – и старичок посмотрел на Дэзи.
Дэзи перевела взгляд на меня и спросила:
– Надеюсь, ты не в обиде, Василек?
– Нет, что ты. Какие могут быть обиды, если вы с Петром Сергеевичем добрые друзья.
– Ну что ж, приглашаю вас к себе домой, – сказал мой новый знакомый и мы втроем вышли из библиотеки и направились к бмвэшке.
Дэзи села за руль,
я сел рядом, а старичок
сел на заднее сиденье за спиной Дэзи.
Машина выехала из парка и плавно покатила по улице Академика Шулейкина.
Слева от нас за бетонным забором в море медленно проплывала исполинская чаша Штормового бассейна с белой круглой башней по ее центру.
Чуть дальше от берега, в той же Лименской бухте, располагалась Океанографическая платформа: ажурный стальной остров на высоких сваях.
На полигоне и на самой платформе царило мертвое запустение, напоминавшее апокалиптические картины из какого-нибудь фантастического фильма.
старичок покачал головой и
грустно усмехнулся:
— Посмотрите на это, Василий Петрович.
Эти гигантские сооружения свидетельствуют о мощи человеческого разума и гениальном инженерно-техническом воплощении его научных идей во второй половине двадцатого века.
Но одновременно они говорят и о тщете человеческих порывов, устремленных в будущее, если эти порывы в своей основе не подкреплены нравственно-этической составляющей.
Воцарившийся в октябре семнадцатого Хам до сих пор царит в нашем мире, он лишь сменил одежду, мимикрировал в угоду изменившемуся порядку, а его суть осталась прежней.
Как были Хамы у власти все эти годы, так они и остались.
– За все нужно платить, Петр Сергеевич. И обиднее всего, что все мы находимся в одной лодке, и согласные, и несогласные, и победившие хамы, и чудом уцелевшие или растоптанные интеллигенты, а мир не спрашивает, кто виноват больше, кто меньше, а на ком вообще нет вины.
А еще хуже, что общество ничему не учится, выживают и выбираются наверх самые наглые и самые беспринципные. И в этом отношении следует признать, что Россия со дня своего основания всегда наступает на одни и те же грабли. Она обречена бегать по кругу, как белка в колесе и все реформы тонут в болоте, которое засасывает и праведных, и виноватых, но почему-то виноватые снова выплывают, а праведные тонут окончательно.
– А вы философ, Василий Петрович.
– В такой стране, как Россия, поневоле становишься философом.

Дэзи отвлеклась от дороги, взглянула на меня и улыбнулась:
– А я всегда знала, что ты философ, Васенька, – и снова сосредоточилась на трассе.
Вишневая БМВ свернула к поселку Куинджи, карабкаясь в гору мимо зарослей инжира и шиповника.
За окном замелькали вполне приличные домики из белого инкерманского камня за высокими металлическими, каменными и деревянными заборами.
Через несколько минут мы затормозили у железных ажурных ворот.
Старичок вышел из машины, открыл ворота и мы въехали на широкое подворье, прилегающее к дому и машинному гаражу.
Затем старичок закрыл ворота и открыл гараж и наша машина легко стала в предназначенное ей место.
Мы поднялись на высокое крыльцо двухэтажного каменного дома с широкими окнами и через массивную дубовую дверь вошли в просторную прихожую, обитую светлыми деревянными планками.
В доме пахло сухими травами, сандаловым деревом и можжевельником.
Мы умылись с дороги и расположились в гостиной, болтая о всякой всячине и рассматривая убранство комнаты, оклеенной светло-оливковыми обоями, где стоял старинный темно-ореховый гарнитур из длинного стола, витых
стульев, буфета, широкого терракотового дивана и такого же цвета кресел, настенных часов с боем, зеркального трюмо, журнальных столиков.
На окнах были кремовые тюлевые занавески и бархатные изумрудные гардины.
В центре комнаты высился изразцовый камин, выложенный узорными плитками с преобладанием голубого, бежевого и коричневого цвета.
От всей комнаты веяло уютом и комфортом.
Дэзи, чувствуя себя как дома, поднялась с кресла, где обивка сливалась с цветом ее волос, ласково улыбнулась мне и направилась на кухню, чтобы приготовить нам кофе, а мы с Петром Сергеевичем остались наедине, чувствуя друг к другу сильную симпатию, и готовые говорить на любую тему.