Грин делится воспоминаниями (Глава 62)

Мы с Дэзи были захвачены началом красочного рассказа Бам-Грана о своих приключениях в Ленинграде, остановившемся на том месте, когда он ненастной мартовской ночью 1992 года перешагнул порог “”Гранд Отеля “Европа””, как вдруг в комнате ниоткуда прозвучал хриплый голос Грина:
– Не торопись, Бам- Гран.
Я тебя тоже слушаю с интересом. Но мне здесь есть, что сказать.
Мои воспоминания очень болезненны, но прошлое никогда не прощает.
До крушения большевиков этот отель назывался гостиницей “Европейская”.
Это была одна из лучших гостиниц и царской России, и времени правления коммунистов.
Но сейчас мы говорим о литературе, ее путях и как эта гостиница сказалась и на моей судьбе.
Многие имена русской литературы навсегда связаны с этой гостиницей, даже когда она еще так не называлась.
В ее номерах останавливались или обедали в ее ресторанах такие писатели, поэты и критики, как Александр Блок, Александр Куприн, Иван Бунин, Иван Тургенев, Виссарион Белинский, Леонид Андреев, Максим Горький, Антон Чехов, Федор Достоевский.
Также неоднократно бывал в ее ресторанах и номерах и ваш покорный слуга.
В мае 1928 года в Москву и Ленинград приехал из Италии Горький.
В том же мае поехал в Москву и я, а позже, уже в июне я побывал и в Ленинграде.
Мое путешествие в эти две русские столицы было вынужденным и не от хорошей жизни.Меня перестали печатать, мои книги изымались из библиотек, начиналась самая настоящая травля, друзья отвернулись, денег не было, я был в долгах как в шелках, кольцо сжималось, а выхода я не видел.
Моя рукопись романа “Бегущая по волнам”, законченная еще осенью 1926 года, уже 19 месяцев безуспешно ходила по разным издательствам и редакциям толстых журналов.
Ее не взяли ни журнал “Новый мир”, ни журнал “Красная новь”, ни харьковское государственное издательство “Пролетарий”, ни ленинградское партийное издательство “Прибой”.
И только московское кооперативное издательство враждебного РАППа “Земля и Фабрика” наконец чудом напечатало мой роман осенью 1928 года.
Хотя “чудо” под собой имело финансовое объяснение. За мной вопреки всему еще тянулся яркий шлейф славы, созданный повестью “Алые паруса”, романами “Блистающий мир”, “Золотая цепь”и моими якобы “приключенческо- мистическими” рассказами, особенно в детской и юношеской среде.
Поэтому, просчитав заранее экономическую выгоду, “ЗиФ” и напечатал идеологически враждебное для себя мое сочинение.
К тому же, я в 1928 году считался не первоочередной мишенью для рапповцев.
Главными врагами для них были в то время Михаил Булгаков, кстати, вдохновившийся моим рассказом “Фанданго” и образом Бан-Грана для написания Воланда в своем романе “Мастер и Маргарита”, Борис Пильняк и Евгений Замятин.
И, наконец, огромную роль сыграло заступничество главного редактора “ЗиФа” Владимира Нарбута, бывшего в то же время главным редактором сверхпопулярных в то время журналов “Вокруг света”, “Всемирный следопыт” и “30 дней”.
Кстати, именно Нарбут под свой страх и риск начал печатать зимой 1927-1928 года в “30 днях” роман Ильфа и Петрова “Двенадцать стульев”.
Мое имя с нечистоплотной руки Алексея Толстого, известного еще по Берлину и Парижу, как человека, не отдающего долги, полоскали все центральные издания советской прессы, повторяя его слова, что я жулик и проходимец.
Мое обращение к Горькому о материальной и моральной поддержке оказалось без ответа.

Итак, я приехал в Москву с законченной рукописью нового романа “Джесси и Моргиана” и, как и раньше на роман”Бегущая по волнам”, везде получил отказ.
Поездка в Ленинград тоже не принесла удачи.
Я там безуспешно судился уже второй год
с издателем Львом Вольфсоном, возглавлявшим кооперативное издательство “Мысль”, который отказался выплачивать мне оставшуюся часть гонорара за издание 15- томного собрания моих сочинений, издав всего лишь 8 томов на плохой бумаге и в мягком переплете.
Эта судебная тяжба резко подкосила мое здоровье и стоила мне почти полного разорения.
Мне потом из-за этого пришлось переехать из Феодосии в Старый Крым, где жизнь была значительно дешевле.
Вторым и третьим ударом было, что ни роман”Бегущая по волнам”, ни новый роман “Джесси и Моргиана” нигде не хотели печатать.
Я обошел практически все крупнейшие ленинградские государственные издательства и редакции журналов и все без толку.

Мне прямо заявили, что мой “романтический мир” не вписывается в современную эпоху и является “чуждым элементом”.

Контракты на новые и будущие книги со мной все просто отказывались подписывать.

Единственное, на что согласился ленинградский журнал “Звезда” – это принять у меня автобиографические очерки.
Для меня это было четвертым ударом.
Я не хотел писать мемуары так рано и считал, что с меня сдирают “последнюю рубаху”.
И заплатили за них так мало, что денег едва хватило на обратную дорогу.
И в это самое время Горького с помпой встречали в Москве и Ленинграде.
На Ярославском вокзале в Москве вся литературная элита восторженно пела дифирамбы “великому пролетарскому писателю”, окруженному плотной стеной чекистов и осведомителей.
Главной задачей Горького было подготовка к созданию Союза писателей, внедрение метода социалистического реализма и “переагитирование” попутчиков-писателей в когорту “строителей нового общества”.
С такой же задачей он прибыл и в Ленинград, где именно в гостинице “Европейская” провел неоднократные совещания и встречи с советскими писателями.
Я на все эти встречи и мероприятия не являлся.
Мне были “до лампочки” все эти требования на каждом писательском углу выполнить “социальный заказ” и повернуться лицом к “производственной теме”.
Я не собирался писать ‘о тракторах” и “заводах”, потому что мой мир – это мир человеческой души, мечты и моря.
В эту поездку я окончательно понял, что невская столица стала ко мне и для меня абсолютно чужой, враждебной и глухой, что мои пути окончательно разошлись с “новой эпохой”, а в советской литературе мне больше нет места.
Мои последние надежды рухнули.
И я задумался над “Дорогой никуда”, самым трагическим своим романом.
Официальный литературный мир меня отверг, а впереди у меня были только нищета, голод, болезнь и смерть.
Я строил иллюзии, что приезд Горького спасет меня от надвигающейся катастрофы, но он даже палец о палец не ударил, чтобы помочь мне.
Может, его покоробили слухи, что еще в 1927 году я растапливал печь в Феодосии его романом о Самгине, наушников возле Горького всегда хватало, он сам был весьма двойственным человеком.
В свое оправдание могу сказать, что раздобыть в Крыму дрова в те годы было чрезвычайной задачей, а я иногда просматривал журнал “Новый мир”, где печаталась его “Жизнь Клима Самгина”, этот прескверный, лживый и подлый пасквиль на русскую интеллигенцию, и я не считал нужным не пускать его на растопку печи для обогрева и приготовления еды, но никак не предполагал, что в мире Максимилиана Волошина найдутся недоброжелатели с длинными языками.
Была и еще одна история в том же 1927 году, которая эхом отозвалась для меня летом 1928 года.
К десятилетию большевистского переворота в журнале “30 дней” был задуман специальный выпуск, целиком посвященный этой теме и писателей просили ответить на “анкету в 30-40 страниц”, а также написать рассказ на любую тему, связанную с любым периодом “за истекшие десять лет”.
Я написал крохотный рассказ, в котором даже не упомянул это “величайшее” событие.
С удовольствием сам себя процитирую от первого до последнего слова.
“Один день.
Я опишу один день. Встал в 6 ч. утра, пошел в купальню, после купанья писал роман 'Обвеваемый холм', читал газеты, книги, а потом позавтракал… В семь часов вечера, после чая, я катался с женой на парусной лодке; приехав, еще пил чай и уснул в 9 ч. вечера. Перед сном немного писал. Так я и живу с малыми изменениями вроде поездки в Кисловодск. Когда сплю, я вижу много снов, которые есть как бы вторая жизнь“.
Сознавал ли я, что играю с огнем?
Разумеется.
Но ничего поделать с собой не мог.
Ненавидел ли я Советскую власть?
Как когда.
Но вернее будет сказать, что я ее презирал, не видел в упор, вел себя так, будто ее и не было.
Это давало мне моральные силы.
Не было случая, чтобы я хоть раз скурвился и лизнул эту власть, как делали другие.
Моя совесть чиста.
Ну, а теперь, Бам-Гран, продолжайте свой увлекательный рассказ.
Мы все вас внимательно слушаем.