Учительница (Глава 3)

Мир меняется слишком быстро. Транспорта на улицах стало больше, чем людей. А зелени, наоборот, — меньше. Красивые вывески магазинов и реклама «Два зуба по цене одного» и интернет-провайдеров «Переходи на реактивный интернет и плати в два раза меньше» сменили плакаты с лозунгами: «Работай и учись! Учись и работай!», «Дерзать, искать, творить» и «Советское — значит лучшее!». Картинки стали лучше, качественнее. Но содержание потеряло глубокий смысл, переориентировавшись на продажу вместо создания и формирования мировоззрения общества. Одно хорошо — в отделениях почты больше не было очередей.
Всё цивильно, в своём фирменном сине-белом стиле. Сотрудники начали носить форму и всем улыбаться. Даже когда в глазах сохранялась та, прежняя, нестираемая грусть. Электронная очередь уничтожила последний оплот сопротивления простых человеческих случайных взаимоотношений. А корпоративная этика забрала те крохи власти, что были в руках у сотрудников отделений, заставив их улыбаться всем клиентам через силу, вопреки собственным иллюзорным амбициям.
Егорыч улыбнулся Тамаре и перехватил посылку в левую руку, чтобы было удобно поставить подпись в уведомлении о вручении.
— Как обычно? — устало улыбнулась женщина. Штат отделения недавно сократили из-за оптимизации, и ей приходилось выполнять задачи за себя и других. Работы стало в два раза больше, а зарплату оставили старую. Лишь пообещали выдать премию в конце квартала. Но и этого не будет. Не первый раз уже так кидают. — По тебе хоть календарь сверяй.
Егорыч ходил на почту стабильно раз в две недели. Забрать посылку от сестры и отправить ответное письмо. Это был их собственный ритуал. На самом деле жила сестра не так далеко, но ехать всё же было долго. Пять часов в дороге в их возрасте — ещё то испытание для уже немолодого организма. Можно, конечно, и позвонить. Но это как-то не по-настоящему. Голос через расстояния — это волшебство современного мира. Неправильное волшебство. Удобное? Сто процентов. Но всё же неправильное. Говорить, не видя собеседника, — как плавать в бассейне, где вода по колено. Плыть-то можно, но ощущения совсем не те. Звонки — только для экстренных случаев. Когда срочность действительно становится важнее всего остального.
А вот письма — совсем другое дело. Письма — это душа общения. Письмо может передать больше, чем простой разговор. Ты садишься, настраиваешься и говоришь всё, что неловко или трудно произнести с глазу на глаз. Письмо сглаживает неровности, убирает ненужное и доносит всё, включая глубинные эмоции. В письмах чувства раскрываются во всей своей красоте. В них даже простые фразы звучат как-то по-особенному, не так буднично. Не так условно.
— Спасибо, Тамара. — Егорыч кивнул и пошёл к выходу.
Зима начиналась скромно, без осадков. Ветер холодный, температура упала до минуса по ночам. Без головного убора стало опасно ходить. Да и лёгкие курточки пришло время сменить на пальто и полноценную тёплую одежду.
Егорыч поёжился и запахнул ворот плотнее.
Серый день не вызывал радости на душе. В такие дни хорошо сидеть дома и пить чай. С сухариками. При мысли о том, чем была наполнена до краёв посылка из дома, у старика потеплело на душе. Жена Андрея, как и обещала, исправно передавала через мужа приготовленные вручную хлебобулочные изделия. Но до волшебных сухариков родной сестры её продукции было очень и очень далеко.
Возможно, тут дело было не во вкусе, а в самом Егорыче. Сухарики — это ведь не только еда, это настоящая забота. Это нежность семейного очага, которого у вахтёра давно не было. Это память о счастливом детстве и голос, напоминающий, что у него ещё остались близкие люди. Люди, которые о нём, одиноком старике, никогда не забывают.
— Помогите…
Мольба о помощи, едва-едва пробивавшаяся через звуки городской суеты, вырвала Егорыча из размышлений. Он огляделся в поисках источника звука. Молодой парень, то ли школьник, то ли студент, в наушниках, с отрешённым лицом шёл мимо и никак не реагировал. Ну, оно и понятно: у него есть музыка, и пусть весь мир подождёт. Красивая девушка по телефону громко и увлечённо рассказывала, судя по всему, подруге, как ей надоело выслушивать от родителей претензии по поводу отсутствия внуков и никак не наступающего замужества. Трое мальчишек лет одиннадцати-двенадцати на вид громко ржали, смотря что-то в смартфоне прямо на ходу, — для них тоже окружающего мира не существовало сейчас. Пожилая женщина, облокотившаяся на фонарный столб, тяжело дышала, прижав вторую руку к груди. Рядом на мостовой лежали её сумка и целлофановый пакет, из которого высыпались школьные тетради. Прохожие либо проходили мимо, даже бегло не взглянув на неё, либо и вовсе сторонились, словно она прокажённая.
Егорыч поспешил к женщине.
— Что с вами? — Он положил посылку рядом с сумкой и помог женщине дойти до скамейки. Благо та была совсем рядом. — Сердце?
Лицо женщины было совсем бледным. Она тяжело дышала. И продолжала держаться за грудь.
— Что болит?
— Не… болит. Дышать тяжело… и слабость, голова кружится… в глазах помутилось… вот я и… запаниковала. Сейчас… пройдёт.
Егорыч нахмурился.
— Чувствуете боль в спине, шее или челюсти? Тошноту?
Женщина слегка озадаченно посмотрела на него. Задумалась.
— Между лопатками колет. А ещё в плечо отдаёт… немного. Ну, мутит… но это от голода, скорее всего…
— Посидите, я схожу за нашими вещами.
Он отошёл к столбу, где оставил посылку и вещи женщины, достал телефон и набрал 112.
— Диспетчер слушает, — послышалось в трубке ровным деловым тоном.
— Женщина в возрасте, подозрение на инфаркт. Затруднённое дыхание, слабость, головокружение, бледный вид, боли в спине и плече. Тошнота.
— Адрес?
Егорыч сказал, куда ехать, и поспешил обратно.
— Вы учительница? — уточнил он, положив пакет с тетрадками и сумочку рядом на лавочку.
— Да, в школе номер шесть. Спасибо, что помогли. Мне, правда, стало полегче уже. Сейчас немного отдохну и пойду дальше.
— Куда? На работу?
— Да, у меня занятия. Вторая смена. Скоро начнутся уже.
— Вам стоит позвонить начальству и отпроситься на сегодня.
— Нет, что вы! — Женщина попыталась подняться, но потеряла равновесие, и Егорыч помог ей снова опуститься на лавочку.
— У вас, возможно, инфаркт. Я вызвал скорую, они сейчас приедут. Нужно позвонить кому-то из родных и предупредить.
Женщина долго смотрела на Егорыча немигающими глазами. Русые волосы с проседью у висков, стянутые в низкий пучок, из которого выбиваются пряди. Серо-голубые выцветшие глаза, две глубокие складки между бровями, бледные губы без помады. Простой серый пиджак с потёртыми локтями, юбка ниже колена, удобные туфли со стоптанными каблуками. От неё пахло мелом, старой бумагой и почти выдохшимися духами.
Она сопротивлялась, не хотела сдаваться. Настоящая советская женщина. Та, что коня не побоится и вынесет дитя из горящей избы. Но в глазах у неё была такая усталость… Нет, даже не усталость — боль. Не та, что рвёт сердце разом и на части. Боль долгая, тупая. Она давит, подобно медленно сжимающимся стенам в крохотном помещении. Когда не видно выхода, а стены всё сближаются и сближаются, грозясь с минуты на минуту раздавить тебя совсем.
— Некому звонить. — Она опустила глаза. — Дети далеко, муж уехал лет пять назад на заработки и так и не вернулся. У меня осталась только школа. Ученики…
Последнее слово она произнесла словно бы с надеждой, но голос сорвался. Женщина дёрнулась и завалилась на бок. Потеряла сознание.
Скорая приехала через одиннадцать минут. Тоже приятные изменения в жизни советского человека. В девяностые бригаду можно было ждать часами. Особенно если вызываешь не на адрес. Могла и вообще не поехать: мало ли кто и зачем мог поджидать. Сейчас всё стало лучше. Порой слишком цинично, но зато стабильно и надёжно.
Егорыч был рядом, пока сотрудники скорой помощи приводили в сознание пожилую учительницу. Помог найти в сумочке документы, уточнил, в какую поликлинику её увозят, и пошёл к себе. По пути он зашёл в школу номер шесть и рассказал, что случилось с их сотрудницей. Получив вместо «спасибо» добровольно-принудительное приглашение на допрос с пристрастием от очень неучтивой тучной женщины, которая и была заведующей учебной частью данной школы, он кое-как открестился от столь тёплого приёма и вернулся обратно к себе на пост.
На следующий день Егорыч попросил подменить его до полудня Галину, которая работала в общежитии уборщицей. Женщина иногда его выручала в этом вопросе, а тот, в свою очередь, помогал ей с уборкой. Он зашёл в магазин, купил свежий гранат, пару апельсинов, три банана и горсть сухофруктов — только курагу и чернослив. Медсестра посмотрела на Егорыча круглыми глазами.
— Вы врач? Всё как по рецепту. И в небольшом количестве.
— Просто опыт есть, — отмахнулся Егорыч, проходя в указанном направлении.
Школьная учительница выглядела намного лучше. Лицо обрело краски, глаза смотрели без усталости, она даже улыбнулась, увидев того, кто не прошёл мимо.
Егорыч положил пакет с продуктами на тумбочку и присел на стул рядом с кроватью.
— Как вы себя чувствуете?
Женщина смутилась.
— Я вас даже не поблагодарила за помощь.
— Что вы. Как можно было не помочь?
— Лариса, — представилась она, хотя Егорыч уже знал полное имя. Но так было правильно.
— Сергей Егорыч. — Старик пожал протянутую руку. — Для своих можно просто — Егорыч.
— Рада знакомству, Серёжа.
Непривычное обращение резануло слух мужчины, но в этом почему-то чувствовалась какая-то своя правильность. Ему было приятно. Немного неловко, но тепло.
— И спасибо, что зашли в школу, — спохватилась женщина. — Я вчера как-то переоценила свои силы.
При упоминании о вчерашнем событии на лице Ларисы промелькнула тень. Егорыч понял, что инфаркт был вызван не общей усталостью, что-то ему предшествовало. В палате повисло неловкое молчание. Помимо них с Ларисой, в помещении находилась ещё одна женщина. Она усиленно делала вид, что занимается своими делами, но сама внимательно слушала. Егорыч многозначительно посмотрел на неё, и та, вздохнув, вышла со словами: «Пойду-ка я подруге позвоню», — оставив их наедине.
Егорыч достал из пакета маленький термос.
— Я тут вам чаю принёс. У меня вкусный заварной чай. С травками.
Он налил в две кружки ароматный напиток и протянул одну Ларисе. Та молча взяла кружку и отпила немного.
— И правда — вкусно.
Егорыч не спрашивал, не говорил. Просто пил чай и сидел рядом. Долго. Спокойно. Лариса погрузилась в тяжёлые воспоминания. Сейчас её не стоило тормошить. Пришла медсестра. Принесла какие-то таблетки. Егорыч терпеливо ждал.
— Вы знаете, я ведь всегда любила свою работу, — вдруг произнесла она. — Не детей, не школу — именно процесс обучения. Искать способ донести информацию до детей. Подбирать поучительные примеры, решать совместно задачи. Делиться нажитым опытом и прививать правильное воспитание. Мне нравилось быть частью этой жизни. Я с удовольствием вставала утром к первому уроку. С упоением готовилась к каждой теме. Я чувствовала свою значимость, полезность. А потом вдруг всё это разом потеряло смысл. Детям это стало не нужно. Нет, не так. Всем вдруг стало это не нужно.
Егорыч смотрел на Ларису и понимал, о чём она говорит.
— В последнее время весь процесс образования стал в тягость не только детям, но даже нам, учителям. Да всему персоналу. Кажется, и тем, кто сидит выше. В министерстве. Всем стало не до обучения. Мы словно занимаемся каждый день никому не нужной рутиной. Родители помогают детям прогуливать уроки и унижают достоинство учителей в открытую. Ученики нас и вовсе за людей не считают. Впрочем, не только ученики, но и начальство тоже. Мы, преподаватели, стали какой-то бесправной прослойкой общества, мечущейся между «должен» и «обязан». Вместо того чтобы учить, больше ведём какую-то статистику, отчётность. Успеваемость сменили на средний показатель. Вместо знаний делаем упор на оценки. Чтобы что-то действительно объяснить, вынуждены заниматься репетиторством.
А я верю, Серёжа, верю, понимаете? Верю, что знания не должны даваться индивидуально и за деньги. Раньше же учили как-то без этого. Нет, и дополнительно занимались, и оставляли после уроков. Но никто за это лишнюю копейку не брал. Тогда и смысл был другой — объяснить за один раз, и чтобы ребёнок понял. А не растягивать на тридцать три занятия, чтобы не потерять дополнительный доход. И дети учились не ради оценок. Точнее, не только ради них. Были ведь и те, кому правда интересно. А теперь… дети даже не боятся выглядеть глупыми. Они этим гордятся! «Сыкс-севен!» — Лариса выставила перед собой руки ладонями кверху и поиграла ими на манер весов. — Это код. Это способ разозлить нас тем, что не имеет никакой логики. Им нравится быть тупыми, понимаешь? — Лариса перешла на «ты» словно на автомате: она делилась наболевшим, сокровенным. Тем, чем не позволяла себе ни с кем поделиться. Даже с учителями. Егорыча впустили глубоко — в саму душу. Израненную душу, искренне любящую свою профессию. Он молчал. Он впитывал всю ту боль и несправедливость, которые рвали Ларису на части изнутри. Которые выплёскивались из неё потоком, водопадом горьких эмоций. — Они гордятся этой тупостью и пугают своими родителями и гражданскими правами, как будто это личные достижения!
Лариса плакала. Она ещё долго говорила, повторяясь и ругая всех лишь за то, что образование перестало давать образование. Наконец, когда она выдохлась и замолчала, глядя куда-то перед собой, Егорыч позволил себе налить им ещё чаю. Он чувствовал — было что-то ещё. Было что-то важнее всех этих понятных и тем не менее обыденных вещей. Что-то, что стояло у Ларисы перед глазами и сжимало сердце с невероятной силой. Что-то, ставшее последней каплей. Нет, даже не каплей — целым центнером сверх того, что была способна вместить в себя хрупкая нежная душа простого школьного учителя.
— Что вчера случилось?
Он понимал, что сама Лариса не расскажет. Чувствовал — не решится. Ей и представить это сложно, не то что выговорить. Но сказать было надо. Иначе эта ситуация её окончательно доломает. С таким нельзя оставаться наедине надолго.
Женщина подняла на него умоляющий взгляд.
— Просто скажите, как есть.
Её губы предательски задрожали. Руки тряслись, как от озноба. Егорыч взял плед, аккуратно сложенный рядом с подушкой, и накинул на плечи Ларисы. Заглянул ей в испуганные глаза и произнёс:
— Я почти уверен, что в произошедшем нет и капли вашей вины.
Это частично прибавило женщине уверенности в себе.
— Расскажите. Станет легче.
Лариса вздохнула.
— Это случилось прямо перед тем, как мы встретились. Я шла на работу, рядом на площадке трое старшеклассников о чём-то грубо спрашивали маленького мальчика. Я поначалу не поняла, что происходит. Я не знаю этих детей, но они учатся в нашей школе. Лица знакомые. Да и они меня сразу узнали. А мальчик — мой ученик. Он хныкал, вдавив голову в плечи. Один из них схватил его за ворот куртки и сильно встряхнул. Мальчишка дёрнулся. Подобно тряпичной кукле. От резкого движения у него даже клацнула челюсть. Он замолк, рывками втягивая воздух. Я решила подойти и выяснить, что происходит. Может быть, это старший брат увлёкся воспитанием и перегибает палку? Такое случается сплошь и рядом. Подходя, я услышала вопрос:
— Ты гумку брал? Брал! Деньги где?
— У меня родители забрали! — захлёбываясь, оправдывался мальчик.
— Нас это каким боком должно касаться?! — наседал второй.
— Деньги гони, мелочь! За товар надо расплачиваться!
Я понимала, что происходит. Это местные наркобароны, толкают через младших конфеты и жвачку с добавлением химии по школе. Я не выдержала и наорала на них, потребовала, чтобы отпустили парня, или вызову в школу родителей. Те лишь рассмеялись и послали меня… матом. Я не знала, как реагировать. Это было за гранью… Я как во сне взяла в руки телефон и начала набирать полицию. Тогда, видимо, старший среди них подошёл и выбил у меня из рук телефон. Я оцепенела.
— Училка, вали дальше, куда шла. Не лезь не в своё дело.
Я не понимала, как такое может происходить. Вокруг как ни в чём не бывало ходят люди. Словно ничего и не происходит. Я попыталась схватить его за воротник со словами: «Посмотрим, что на это скажут твои родители!» — и тогда он меня… ударил. Не по лицу, нет. Сперва толкнул — я упала на землю. И потом… пнул ногой. Несколько раз пнул. Я не могла ни дышать, ни даже плакать. Меня всю словно сковал ужас. Потом он подошёл к мальчику и что-то сказал ему на ухо. Я смотрела на них с земли, едва дыша. Мальчишка подошёл и плюнул… плюнул мне… в лицо!
Лариса опять заплакала. Только теперь навзрыд — громко. Как умеют только дети. Егорыч стиснул кулаки. Это действительно было за гранью. Очевидно, что старшеклассник вынудил мальца так поступить, но как подобное теперь пережить? Они оба будут вынуждены видеться каждый день в школе, на уроках, делая вид, что ничего не произошло? Останется ли это в тайне? Конечно же, нет! Как учительнице смотреть в глаза своим воспитанникам после этого? Как ей день ото дня видеть его лицо и вспоминать, что случилось? Ведь забыть такое в принципе невозможно. Это не дети — это моральные уроды.
Лариса плакала и постепенно успокаивалась. Её лицо светлело, и морщины на лбу распрямлялись. Егорыч смотрел на неё тяжёлым взглядом. Он не был до конца уверен, как тут правильно можно поступить. Подобное бьёт не просто по личному достоинству — это ломает все внутренние опоры, все привычные устои. По сути, разрушает то, на чём долгие годы выстраивалась сама личность человека. Здесь найти решение не так просто.
— У меня есть кое-что для вас.
— Серёжа, можно на «ты»? У нас не настолько большая разница в возрасте. К тому же ты мне помог.
Егорыч кивнул и продолжил:
— Так вот, хочу рассказать тебе одну притчу. Это не нравоучения, просто послушай. Мне кажется, она тебе подходит.
Лариса смущённо кивнула.
— Так вот. Пришла как-то дочь к отцу… Нет. Странно вышло. Начну иначе. Одна девушка работала в фирме. Обычная девушка, обычная фирма. Девушка — трудяжка. Она старательная и исполнительная. Безотказная, всем помогала, за любую задачу бралась без пререканий. Она работала в этой компании несколько лет. Те, с кем она начинала, уже давно пошли на повышение. Или были переведены в другие, более респектабельные офисы. Но она всегда была на одном месте. На ней буквально ездили. А все просьбы повысить зарплату за переработку или дать новую должность разбивались о стену равнодушия и пренебрежения. Мол, не хочешь — уходи. Но девушка не привыкла бросать всё на полпути.
— Пока не очень похоже, — улыбнулась Лариса.
— Не спеши. Сейчас всё поймёшь. Дошло до того, что очередная просьба о повышении обернулась намёком на то, что ей бы ещё как-то пережить оптимизацию. Если не успокоится — станет первым кандидатом на сокращение. Для девушки это был настоящий удар. Столько лет отдать работе и получить в награду такое… Она пришла вечером домой и пожаловалась отцу. Он взял девушку за руку и отвёл в гараж. Там в дальнем углу под брезентом стояла его первая машина. Он протянул девушке ключи и сказал:
— Садись и езжай на рынок подержанных авто. Спроси, сколько предложат за неё.
Девушка не поняла, к чему эта странная просьба, но выполнила её безоговорочно. Вернувшись к отцу, она передала, что средняя цена на такую машину — сто долларов. Отец кивнул и отправил её в ломбард с той же целью. Вернувшись, девушка была огорчена. Там сказали, что дадут не больше шестидесяти пяти долларов. Отец хмыкнул и отправил дочку на сходку любителей раритетных авто. Оттуда девушка вернулась счастливая — ей предложили полторы тысячи долларов, что было в пятнадцать раз больше первой оценки. Отец улыбнулся и дал ей новый адрес. Это был специальный оценщик старых авто для коллекционеров. Он долго ходил вокруг, изучал всё вдоль и поперёк, а потом огласил вердикт: эту модель в таком состоянии можно выставить на торги со стартовой ценой в двадцать одну тысячу долларов. Но выручить можно вдвое больше. Дочь смотрела на отца, ничего не понимая.
«Ты — как эта машина, — объяснил он. — Вопрос не в том, что ты из себя представляешь. Вопрос в том, кто, как и по какому принципу тебя оценивает. Возможно, ты просто не на своём месте?»
Лариса молчала. Егорыч не знал, поняла ли она то, что он хотел донести. Но женщина думала. Было видно, что ситуацию она теперь видит под другим углом.
— Я, наверное, пойду, — смущённо произнёс старик и поднялся.
— Серёжа… — Лариса протянула руку. — Не уходи. Посиди со мной сегодня. Не затруднит? С тобой так хорошо. Так спокойно. Побудь ещё, пожалуйста.
Егорыч улыбнулся и кивнул.
— Ну, тогда мне нужно сходить и заварить ещё чаю.
В дверях он столкнулся с медсестрой. По глазам он понял — та всё слышала. Возможно, прибежала на плач Ларисы, но не стала заходить. Глаза у девушки были красные, следы потёкшей туши откровенно намекали на сочувствие и эмпатию, хлынувшие из глаз девушки в качестве реакции на историю. Егорыч удивлённо уставился на неё. Та смутилась и взяла из его рук термос.
— Я заварю, у меня есть с собой, — бросила медсестра и убежала на пост. Егорыч пожал плечами и вернулся к Ларисе. Он просидел с женщиной до вечера. Галина добродушно согласилась продлить своё нежданное дежурство за шоколадку и кружку ароматного чая. Лариса и Егорыч просто сидели и говорили. Казалось, ни о чём. Про погоду. О том, как много стало машин на улице и что люди разучились ходить пешком. Про магазины и бесконечную рекламу на каждом столбе. Про очереди на почте и в больницах, которых порой так не хватает. Просто говорили, смеялись, спокойно и легко проводили время.
Егорыч ушёл спокойный, когда Лариса уснула ещё до сумерек. Поблагодарил медсестру за чай и оставил номер сотового телефона на всякий случай. Вдруг что понадобится.
Этот случай никак не выходил у него из головы.
Мир не просто изменился, мир произвёл полную переоценку ценностей. То, что раньше было значимым, стало номинальным. То, что ценилось как нечто надёжное и потенциально важное, стало скучным и ежеминутно ненужным. Люди перестали видеть пользу в росте, а начали искать быстрой радости. Благо общее безвозвратно сгинуло в пучине повсеместной эгоцентрической истерии и самолюбования. Егорыч стоял перед проезжей частью и смотрел на огромный баннер.
На придорожном щите Раскольников стоял с топором — но не убивал. Рядом улыбался человек в костюме, и крупная надпись обещала: «Рефинансирование долга — и ты свободен». Егорыч отвернулся. Ровно на этом месте сорок или пятьдесят лет назад красовался щит совсем с другим изображением: трое мужчин разных рас — темнокожий, светлокожий и смуглый — вместе поднимают над головами земной шар. На глобусе — красные серп и молот. Сверху развевается белая лента с надписями: «ТРУД» и «МИР». А ниже, на самой ленте: «СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО, СЧАСТЬЕ». Насколько всё же разные представления о мире.
Егорыч не умел сокрушаться о том, на что не мог повлиять, но ощущение безвозвратно потерянной эпохи достижений и единого общества всё же скребло душу.
Обычно кот не шёл к Егорычу на руки и не давал себя гладить. Это был серьёзный и повидавший жизнь уличный котяра, которому посчастливилось выйти на своеобразную пенсию и переехать жить к старику в уютную тёплую коморку. Возможно, он даже считал, что повезло не ему, а как раз одинокому старику, на которого обратил внимание такой шикарный и независимый кот. Есть мнение, что все коты считают своих хозяев своими слугами. Про Кота это можно было сказать практически со стопроцентной уверенностью. Но сегодня даже он пошёл на поводу у мрачной пасмурной погоды, державшейся уже несколько дней. Стоило старику усесться в своём рабочем кресле, так сказать, на посту, как тот тут же запрыгнул ему на колени и свернулся калачиком.
— Ну что, котяра? И тебя накрыло? — усмехнулся Егорыч.
Пасмурь стояла мерзкая, давящая. Ни снега, ни дождика — просто серая хмарь. Хотелось залезть под одеяло и спать до тех пор, пока погода не порадует светом и теплом солнечных лучей. Старик погладил кота, который тут же размеренно засопел, полностью переложив ответственность за происходящее вокруг на старшего напарника. В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя «Лариса». Егорыч нажал кнопку приёма вызова.
Впервые учительница перезвонила ему дня через три после его визита в больницу. Она благодарила его за помощь и за то, что он провёл с ней этот самый трудный в её жизни день. Егорыч в своём стиле сказал: «Не стоит», — и пожелал ей счастья. С тех пор прошло чуть больше месяца. За окном давно выпал снег. Люди начинали первые приготовления к Новому году. Сейчас звонок Ларисы Егорыча порадовал. В такую погоду будешь рад любой хорошей новости. А он почему-то был уверен, что новости будут именно хорошие.
— Добрый вечер, — прозвучал в трубке знакомый голос. Здоровый и полный радости голос.
— И вам, Лариса.
— Серёжа, я ведь просила тебя: давай на «ты»! — Лариса позволила себе добавить чуточку кокетства. Егорычу это польстило.
— Хорошо, Лариса. Как у тебя дела?
— Всё отлично. Ты не занят сейчас?
Этот вопрос выбил вахтёра из колеи. Он был одиночкой по жизни, и так женщины к нему уже давно не обращались.
— Я на службе, — слегка смутившись, ответил тот неловко.
— Я знаю, — послышался лёгкий смешок в трубке. — Откроешь мне? Я тут.
— Где? — не понял старик.
— У тебя под дверью. Открывай, холодно.
Егорыч глянул в окно и вскочил, забыв про спокойно дремлющего кота, с места как ошпаренный. Всегдашняя невозмутимость вахтёра испарилась, словно он стал на мгновение снова юным прыщавым пацаном из прошлого.
Лариса изменилась.
Короткое каре с благородной сединой у висков — не спрятанной, а принятой. Серо-голубые глаза, в которых появился тёплый, спокойный свет. Тёмно-синий пиджак хорошей ткани, белая блузка, прямые брюки со стрелками и туфли на небольших каблуках — чистых и ухоженных. В руках короткая, но симпатичная шубка. Недорогая, но на вид качественная. Тонкий серебряный браслет на запястье, лёгкие духи, выбранные для себя. И — свежий след от обручального кольца, снятого однажды утром без слёз и без злости: просто потому, что пора.
Лариса улыбалась свободной и чистой улыбкой. Морщинка между бровями не исчезла, но значительно разгладилась, оставшись больше как память о тяжёлых неприятных временах.
Егорыч сглотнул ком, подкативший внезапно к горлу. На него смотрела уверенная в себе красивая женщина. В ней уже практически не угадывалась та сломленная школьная учительница, пережившая худшее в своей жизни унижение.
— Очень хорошо выглядишь… — промямлил он и мысленно обругал себя за непонятно откуда взявшиеся робость и неуверенность.
— Спасибо. Куда можно повесить это? — Женщина поискала глазами вешалку для своей шубки. Егорыч забрал предмет гардероба и позвал Ларису с собой в коморку. Почему-то захотелось убраться в и без того чистом помещении.
— Может, чаю? — смущённо предложила женщина после долгого неловкого молчания.
Егорыч выругался про себя и щёлкнул кнопкой чайника. Потом разлил чай, достал свежую пачку домашних сухариков и заставил себя невозмутимо посмотреть на гостью. Так сказать, сохранить хоть чуточку мужского достоинства.
Лариса рассмеялась и взяла кружку в руки.
— Прости, я не могла удержаться. Больше так не буду.
Егорыч озадаченно уставился на неё.
— Рядом с тобой я впервые почувствовала себя женщиной, — смущённо объяснила Лариса. — А сейчас у меня всё хорошо, и я позволила себе чуточку пококетничать. Извини. Я не знаю, может, у тебя жена. Дети.
Егорыч смерил женщину осторожным взглядом.
— Нет никого.
Он макнул сухарик в чай и почувствовал себя наконец в своей тарелке.
— Извини. — Лариса потупилась. И тут же встрепенулась. — А я пришла рассказать новости. Я долго думала о той истории, которую ты мне рассказал. Поначалу не совсем понимала, к чему она была. А потом вдруг меня осенило. Дело ведь было не в том, что я разлюбила свою работу, или в системе, которая перестала приносить пользу. Проблема в тех, кого я пытаюсь чему-то научить. Я написала заявление и ушла из школы — просто не смогла больше в неё зайти. Даже само заявление передала через коллегу. И буквально через пару дней мне позвонила старая знакомая, сказала, что ищет учителя на замену на время декрета. В детский дом. Это не совсем обычный государственный детдом, скорее частное предприятие, существующее на государственные гранты и спонсорскую помощь. Я не хотела больше учить, я думала, что эта дверь для меня навсегда закрыта. И мне было очень страшно, но я всё же согласилась. Даже не знаю почему. Наитие, может, какое? Серёжа, это небо и земля! Они такие замечательные! Такие умные! Им всё интересно, во всём хочется разобраться! Они совсем другие.
Лариса с упоением рассказывала Егорычу о том, как с воодушевлением готовится к каждому уроку. Как дети обнимают её, когда пробегают мимо по коридору. Как радостно визжат и выкрикивают её имя, увидев случайно в столовой или на улице. Что уже через две недели директор детского дома предложил ей полноценную ставку вместо подмены. Сейчас Лариса живёт только ими — детьми, которым по-настоящему нужна её помощь и которые умеют за это благодарить чистой искренней любовью.
Она не стала устраивать разбирательств с теми подростками. Это уже не исправить никак. Ей просто не хотелось больше касаться той скверной жизни, что была у неё до встречи с Егорычем.
— Так я ж ничего не сделал, — пожал плечами старик.
— Ты подставил плечо, когда было нужно. И выслушал, когда никому не было дела. А ещё дал возможность взглянуть на свою жизнь под другим углом. Это больше, чем ничего. Это стало для меня всем.
Егорыча часто благодарили, но сейчас он чувствовал себя сильно неуютно. Он не рассчитывал на такой эффект. Он просто не мог пройти мимо. И делал то, что считал правильным. Не больше.
— Я продала свою старую квартиру, — продолжила Лариса, — и купила тут, в паре кварталов. Скромнее, но даже чуть уютнее. Можно я буду заходить иногда? Поболтать?
Егорыч смутился и неловко кивнул. Лариса определённо на него как-то странно действовала. Такого он не испытывал очень давно. Он сильно нервничал, и женщина это заметила. Она не стала усугублять и без того сложную ситуацию и быстренько упорхнула домой, перед выходом пообещав на днях ещё заскочить.
Егорыч выдохнул, лишь закрыв за гостьей дверь. Кот тревожно мяукнул, озадаченно пялясь на странно ведущего себя хозяина. Егорыч неловко улыбнулся ему.
— Ну что уставился? Даже я такого не ожидал.
Кот фыркнул и ушёл обратно в коморку.
— Можно подумать, твоим мнением кто-то интересовался, — хмыкнул вахтёр и вернулся на пост. Кот улёгся на своё привычное место — на подоконник — и, казалось, забыл, что в этом пространстве с ним вместе вообще кто-то живёт. — Как всегда, на посту? — улыбнулся Егорыч. — Ну что ж. Я, пожалуй, тоже свои владения обойду.
На втором этаже задумчиво бродил Кирилл Михайлович. Увидев Егорыча, тот молча протянул ему руку и, проходя мимо, бросил короткое: «Женщина приходила». К Егорычу часто заходили разные люди. И женского пола среди них было не так уж и мало. Но Кирилл Михайлович ни разу до этого не подал виду, что как-то это вообще заметил. До сегодняшнего дня.
Егорыч не ответил. Просто кивнул, пожал руку и пошёл дальше в растерянности.
Что бы это могло означать?