Путь в ЦГАЛИ (Глава 65)

За окном шикарного номера все так же бушевала непогода, а Мигель Алонсо, он же Бам-Гран продолжал вспоминать презентацию кубинских подарков в Петроградском Доме ученых, скандал, вызванный оскорбительной выходкой статистика Ершова при молчаливом одобрении этой выходки Президиумом Дома ученых, как ловко тогда он со своей свитой утер нос этим грубым, косным и приземленным обывателям, зацикленным только на картошке и хлебе, грянув фанданго, погасив освещение и пройдя сквозь стены, как потом случайный переводчик, знавший испанский, Александр Каур, посетил его в мае на тридцать минут в цветущем и жарком Зурбагане, перенесшись туда с помощью конуса и картины солнечной комнаты из январского ледяного Петрограда, и как эти зурбаганских полчаса обернулись петроградскими двумя с половиной годами.
Ему предстояло найти и картину, и конус.
Надежды Грина на коренное улучшение положения в России с крахом большевизма и распадом советской империи развеялись как туман над морем и Грин не хотел больше оставлять неизвестно кому ни конус, ни эту картину.
Их настоящий владелец Грин, а он, Бам-Гран, уполномоченный его представитель.
К тому же, владея и конусом, и картиной, мы с Грином будем контролировать временной, пространственный и межмировой (или межзеркальный) портал и не дадим его захватить враждебным силам или “плохим” людям.
Задача ясна.
Но как ее выполнить?
Прошел 71 год, и каких лет!
Нужно искать Александра Каура или художника Брока, а если их уже нет, тогда искать их наследников, нужно искать цыган, возможно, и картины, и конуса в Петербурге уже тоже нет, если они не потеряны навсегда.
“С самого утра я займусь адресным столом”, – думал Алонсо, – и попытаюсь найти хотя бы следы наследников Каура или Брока.
Каур ведь тогда в 1921 так и не купил картину у Брока, и сам конус тоже остался в комнате Брока.
Конус, скорее всего, сам вернулся к цыганам.
Сказал же старый цыган Кауру тогда:
– Все равно у меня будет, место себе найдет.
Вот к цыганам-то, он вернулся, а вернется ли он сам ко мне, если он такой самостоятельный?
Или все же придется его искать?
Картина, точно уж, сама не вернется.”

Алонсо потянулся к толстому телефонному справочнику “Ленинград. Желтые страницы” за 1991 год и нашел адреса и телефоны “Горсправки”.
“Горсправка” ночью не работала.

“Прямо с утра и займусь этим ” – сказал себе Алонсо, лег в постель, потушил лампу и быстро заснул.

Утром все планы Алонсо решить вопрос через “Горсправку” рухнули в один момент.
Казенный женский голос раздраженно и устало в который раз объяснял по телефону заезжему иностранцу такие очевидные для советского человека истины:
— Гражданин, повторяю для особо непонятливых. Без точного года рождения и фамилии-имени-отчества картотека запрос не примет. И адрес сразу мы вам не выдадим. Сначала гражданину полетит почтовое уведомление. Если он пришлет отрывной талон с согласием, тогда придете за справкой. Ждите недели три, а то и месяц.

Алонсо с досадой опустил трубку на рычаг.
Месяц!
У него не было этого месяца.
Он не собирался торчать в этой гостинице столько времени.
Весь этот огромный, застрявший в безвременье, город был словно опутан паутиной из бланков и согласований, созданных будто специально для того, чтобы останавливать время.

Привлекать лишнее внимание незаконными методами ему очень не хотелось, а значит, нужно было искать другие варианты.

Ровно в десять в дверь постучали.

На пороге стоял Олег, сын известного и влиятельного бизнесмена из “новых русских”, молодой искусствовед, занимающийся в аспирантуре какого-то модного института, подвизающийся в Союзе художников и на днях закрепленный от Союза по чьей-то протекции в качестве куратора Алонсо.

Олег был в американской куртке “Аляска” и от него пахло французским одеколоном “Саваж Диор” и сигаретами “Кэмел”.
— Доброе утро, профессор!
Как добрались?
– Доброе утро, Олег!
Самолет опоздал из-за непогоды на 5 часов, ваш Петербург долго не принимал.
– С этой погодой просто беда.
Какие ваши планы?
– Я хотел с утра разыскать адрес одного художника двадцатых годов по фамилии Брок или его наследников, но ваша «Горсправка» мне отказала, — Алонсо грустно покачал головой. — Я решил сейчас обратиться в Центральный Государственный Архив Литературы и Искусства.
— На Шпалерную? — Олег присвистнул. — Ох, Мигель, туда человека с улицы на пушечный выстрел не пустят, тем более иностранца. Там на входе милиция, строгости.
А еще по соседству Комитет государственной безопасности.
Нам нужно официальное письмо-отношение от нашего Союза. Благо, тут близко. Пойдемте туда, выбьем бумагу у председателя.

Через десять минут они уже пробирались по Михайловской
в сторону Исаакиевской площади, ежеминутно чертыхаясь от холодного ветра, дождя со снегом, тающих сугробов, наледи, мокрой кашицы и огромных луж под ногами.

Здание Правления Санкт-Петербургского Союза художников на Большой Морской, 38 встретило их гулким движением старых и молодых художников, решавших свои вопросы в столь почтенной организации.
Здесь, в высоком кабинете председателя Союза, и решилась судьба письма-отношения в ЦГАЛИ. Олегу пришлось проявить чудеса изворотливости, и наверное, не только это ему помогало “уладить вопрос”.
Пока Алонсо вежливо улыбался, демонстрируя изысканные манеры испанского искусствоведа, Олег изо всех сил убеждал холеного импозантного председателя в ладном импортном костюме.
— Николай Аркадьевич, профессор Алонсо пишет монографию о ленинградском авангарде и социалистическом реализме в живописи двадцатых-тридцатых годов. Если мы сейчас не дадим ему отношение в ЦГАЛИ, его командировка сорвется, и никакого запланированного и выгодного для нас со всех точек зрения расширения сотрудничества с Союзом художников Мадрида и прочими подобными институтами Испании вообще может не быть!

Через полчаса письмо-отношение было готово.

На официальном бланке Союза художников красовалась витиеватая подпись председателя и гербовая печать этой организации, удостоверяющие подлинность письма-отношения с нижеследующим текстом: «Направляем доцента кафедры истории искусства Мадридского Университета Комплутенсе профессора Мигеля Мария Эстебана Алонсо, для работы в ЦГАЛИ с фондами
раннего периода советской живописи (20–30-х годов) в рамках совместного исследовательского проекта о влиянии советского соцреализма, авангарда и кубизма на европейскую культуру. Просим оказать профессору Мигелю Марии Эстебану Алонсо всемерное, полное и срочное содействие в виду чрезвычайной важности его работы».

— Держите, профессор, — хитро улыбнулся Олег, пряча бумагу в папку. — Вот теперь у нас есть легальный таран. Но на Шпалерную транспорт сейчас не идет, там огромная пробка у Литейного. Придется прогуляться пешком через центр. Заодно покажу вам наш город.

И они двинулись в обратный путь — мимо бронзового памятника Пушкину, мрачного Инженерного замка и унылого в эту пору Летнего сада с его голыми, черными, стонущими от промозглого ветра, слезящимися деревьями. навстречу ледяному дыханию черно-белой Невы, уже несущей ноздреватые серые льдины навстречу им, туда, в темную воду Балтики.
К полудню температура от мороза поднялась на семь градусов, дождь стал моросящим, но ветер не унимался, был почти таким же холодным как и два часа назад.
Небо было затянуто низкими тучами и
в городе царил полумрак.
Редкие фонари не могли с ним ничего поделать.
Но в нем было и своеобразное очарование.
Петербург выглядел одновременно и унылым, и мистическим.
Все вокруг было серым, и все вокруг расплывалось.
Серое небо, серые улицы, серые дома, серые автомобили, серые пешеходы, серый снег, серые зонты, серый дождь и черная вода.
И все выглядело как на картинах французских импрессионистов.
Для пешеходов и автомобилистов наступил настоящий апокалипсис.
Тонны мокрого льда и снега, выпавшие за ночь, стремительно таяли.
Ливневки были забиты льдом, и дороги и тротуары с каждым часом превращались во все более глубокое месиво из ледяной каши и огромных луж.

Была и еще одна особенность этого странного мистического города в этот особенный мистический день.

4 октября 1991 года
вслед за возвращением имени Санкт-Петербург, президиум Ленсовета вернул исторические названия многим улицам и достопримечательностям города.
В марте 1992 года на улицах Петербурга царило полный топонимический хаос: на картах и в речи горожан старые советские названия еще намертво соперничали с только что возвращенными дореволюционными. Новые таблички еще не успели изготовить и повесить.
Например, на улице Михайловской на многих угловых зданиях еще висели таблички “Улица Бродского”, на улице Шпалерной – таблички “Улица Воинова”.
Все это создает объективные трудности для изложения маршрута
странствия Алонсо со своим куратором Олегом в тот памятный исторический день, когда мистический Петербург начал идти навстречу испанскому профессору, ощутив своей аурой, что он “свой”.
Проходя мимо Инженерного замка, Алонсо невольно вспомнил легенду о до сих пор появляющемся призраке убитого здесь, в Михайловском замке, в собственной спальне в ночь с 11 на 12 марта 1801 года российского императора Павла I.
Не приложил ли руку, – подумал Алонсо – убитый император к тому, что ровно через 190 лет день в день напугать предавшую и убившую его северную столицу атомной аварией на станции в Сосновом боре, ведь 24 марта по новому стилю – это 11 марта по старому?
Замок с грязно-кирпичными, местами бурыми стенами, с облупившейся штукатуркой, обнажавшей старую кладку, казался островом, зажатым между закованными в гранит свинцово-черными реками Мойкой и Фонтанкой, по которым медленно плыли грязные льдины, и выглядел как декорация к готическому роману – монолитный, молчаливый, с глухими темными окнами-бойницами, таящий в себе кровавые тайны, мерцающие тени и непонятные голоса.

Проходя мимо Летнего сада с его ажурной черной оградой, Алонсо видел сквозь частокол тоскливых деревьев длинные и пустые аллеи с продолговатыми коробками, прячущими итальянские статуи древних римских богинь, напоминающие лабиринт из деревянных гробов на фоне черных лип.

Перейдя Фонтанку по горбатому Прачечному мосту, Алонсо свернул направо и вышел на набережную Невы.
Река ломала лед, вода была стального цвета, по ней плыли громадные льдины, которым не было конца и края.
Тяжелые парапеты Набережной Кутузова были покрыты ледяной коркой.
Фасады домов вдоль набережной смотрели на реку слепыми, потемневшими от дождя и облупившимися, плачущими окнами.

Все кричало о том, что этот город лишен солнечного света. Он был создан на древних болотах, и хотя он по праву гордится своим архитектурным величием, в реальности болота никуда не делись, они лишь спрятались от внешнего взгляда, они ушли в подполье и затаились, а потом незаметно пронизали этот город насквозь, проникли в его душу, кости и кровь, и навсегда слились с ним как единое целое.

И это осознал своим глубоким чутьем тот, кто выдавал себя за Алонсо.
А осознав это, ему еще больше захотелось как можно скорее найти “картину с солнечной комнатой” и вернуться в свой пропитанный летним теплом Зурбаган.

С набережной Алонсо с Олегом повернули к Литейному мосту и, не доходя до него, свернули затем на Шпалерную, длинную и прямую улицу.
Фасады домов здесь вытянулись одной сплошной нескончаемой темной цепью.
Еще несколько минут и они были у цели.
На Алонсо смотрел громадный пятиэтажный дом, где в царское время размещался архив Министерства Императорского двора.

Они вошли через металлические кованые
ворота с чугунной решеткой, установленные в каменной арке, затем прошли еще одну каменную арку, но уже без ворот, разделяющую внутренний двор, и направились к стоящему в глубине двора шеэтажному флигелю под литерой “В”, нажали кнопку домофона и сообщили дежурному, что направляются в читальный зал.
Сразу за входной дверью на первом этаже они увидел пост внутренней охраны.
Алонсо предъявил свой испанский загранпаспорт, служебное удостоверение доцента кафедры истории искусства Мадридского Университета Комплутенсе, приглашение Петербургского Союза художников
посетить Петербург в рамках совместного проекта о влиянии х
советской живописи 20-х-30-х годов на европейскую культуру и письмо-отношение этого же Союза художников.
Также были предъявлены все необходимые документы и куратора Алонсо искусствоведа Олега.
Им пришлось подождать, пока охранник созвонился с секретариатом ЦГАЛИ, уведомив администрацию архива о вошедших и цели их прибытия.
Затем он попросил вошедших оставить свои вещи в гардеробе, взяв с собой только записные книжки и шариковые ручки и направил их с сопровождающим на шестой этаж, где их примет директор архива фонда Р-78 (Союза художников).