Алонсо приступает к работе (Глава 66)

Алонсо и Олег с сопровождавшим их охранником на старинном лифте с решетками поднялись на шестой этаж, прошли по длинному коридору с множеством дверей, вошли в приемную директора ЦГАЛИ, где дожидались приема несколько мужчин и женщин, и подошли к молодой секретарше, которая просмотрела документы и, переговорив с директором, пригласила их войти без очереди.
Охранник спустился вниз, а Алонсо с Олегом вошли в большой кабинет, выходящий слезящимися окнами на запруженную несущимися к Финскому заливу серыми льдинами.
Из-за стола поднялась и вышла им навстречу уже средних лет интеллигентная женщина с умным взглядом в шерстяном элегантном костюме, представилась Григорьевой Людмилой Сергеевной, услышав в ответ соответственно полное имя испанского профессора и “Валуев Олег Степанович” поздоровалась с ними за руку и пригласила садиться.
От чая, кофе и минеральной воды вошедшие на любезное предложение директора архива, поблагодарив, отказались.
В начавшемся доброжелательном разговоре после предварительного рассмотрения предоставленных документов выяснилось, что профессор очень интересуется забытыми и малоизвестными петербургскими художниками начала двадцатых годов в связи с тем, что в Испании это настоящее “белое пятно”, а между тем изучение этой практически неисследованной темы пролило бы дополнительный свет на особенности развития русской живописи в те начальные годы полного преобразования русского общества и государства.
Людмила Сергеевна с пониманием отнеслась к особому интересу испанского профессора к довольно необычной тематике и, в свою очередь, поделилась своей текущей работой по открытию и рассекречиванию многих закрытых ранее фондов отделов культуры различных партийных организаций, репрессированных деятелей искусства и литературы, выразив надежду на то, что Россия твердо и уверенно идет по пути демократизации общества и возврата к тоталитарной системе больше не будет.
Она позвонила в читальный зал и распорядилась оказать всестороннюю срочную и максимальную поддержку в поиске всех необходимых материалов для будущей работы профессора.
Алонсо и Олег за руку попрощались с очень симпатичной и образованной Людмилой Сергеевной, вышли из ее кабинета, пересекли приемную, прошли немного по коридору и вошли в огромный читальный зал, где сидели за архивными делами на столах под настольными лампами люди и сосредоточенно их листали, время от времени делая выписки.
К ним тут же подошла пожилая полноватая женщина в серой кофте, представилась Анной Константиновной, сказала, что им нужен фонд Р-78, где хранятся архивные документы Петербургского Союза художников России, в том числе и личные дела художников в соответственных описях данного фонда. К сожалению, поскольку сам Ленинградский областной Союз советских художников (ЛОССХ) был создан только в 1932 году, то и дела заведены только с этого года по настоящее время.
Если их интересуют дела художников, которые не вошли в ЛОССХ или умерли до 1932 года, то им нужен фонд Р-283 под названием Ленинградский областной комитет профсоюза работников искусств (СОРАБИС или просто РАБИС).
На вопрос профессора, почему именно там, Анна Константиновна ответила:
– До ликвидации всех самостоятельных художественных группировок по постановлению ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года, практически все профессиональные мастера состояли на учете в едином профсоюзе Рабис (в петроградский период — Сорабис). Именно в этот профсоюз сдавали свои анкеты, личные листки, списки выставок, заявления на материальную помощь и пайки художники дореволюционной школы, авангардисты и члены многочисленных обществ 1920-х годов.
После реформы 1932 года те, кто получил членство в ЛОССХ, обзавелись новыми личными делами, ныне это Фонд Р-78 в ЦГАЛИ СПб. А анкеты художников, которые к 1932 году уже умерли либо были отсеяны советской властью по идеологическим критериям, например, признаны «формалистами», «непролетарскими элементами» и прочее, остались «похоронены» в архивных описях старого профсоюза Рабис.
Насколько я понимаю, – продолжала Анна Константиновна, вы изучаете пеструю картину художественных союзов и объединений петроградских деятелей искусства в первые годы революции и вам интересны судьбы отдельных малоизвестных художников, оказавшихся в этом горниле, переплавляющего старые формы искусства в новые революционные, а старое содержание в новое?
– Совершенно верно, – ответил Алонсо. – У меня краткосрочная творческая командировка, но мне кажется, что мне не хватит и месяца, чтобы во всем этом кипящем тигле, выплавляющем из старого новое, хоть мало-мальски разобраться.
– Ну вы можете продлить командировку, ссылаясь на трудности задачи и непредвиденный объем работ, – улыбнулась Анна Константиновна. – Вы знаете, что в двадцатые годы в одном только Петрограде существовало более двухсот таких объединений, обществ и групп художников, архитекторов, скульпторов, писателей, поэтов, и все они спорили, даже враждовали друг с другом и внутри себя, распадались, объединялись, а их члены постоянно мигрировали из одного союза в другой. Вам будет очень трудно за несколько дней понять всю эту систему взаимоотношений и разобраться, кто за что и против чего выступал. Даже их собственные лозунги и программы звучат настолько туманно, что не только “простой человек с улицы”, но, порой, даже они сами не понимали до конца, какие именно цели они перед собой ставят.
Позвольте, уважаемый профессор, на каких именно союзах вы больше хотите сосредоточить свое внимание? Вы ведь наверняка изучали литературу у вас в Испании относительно этого периода жизни искусства в Петрограде.
Алонсо задумался и сказал:
– Меня интересуют работы художников- индивидуалистов. Я читал несколько книг о творческих союзах живописцев, но, к сожалению, не видел в Испании ни одной работы, посвященной художникам-индивидуалистам Петрограда начала двадцатых годов. Или их не было, хотя в это трудно поверить? Ведь в те тяжелые годы, когда частная инициатива преследуется и запрещена, а все ресурсы распределяются централизованно и под контролем тоталитарного государства, только в объединении можно было хоть как-то попытаться выжить, тем более художнику, ничего не умеющему, кроме как творить.
– Вы попали в яблочко, профессор. В Питере на периферии главных событий существовало Общество художников-индивидуалистов. Можем прямо с него и начать. Садитесь за любой свободный стол, а я за вами поухаживаю, хотя обычно у нас сами посетители роются в картотеках и описях.
Если вам не трудно, можете помочь мне по собственной инициативе потом принести личные дела художников, которые вас заинтересуют.
Анна Константиновна поспешила к картотекам и описям нужного фонда и вышла из читального зала, а Алонсо и Олег расположились за столом в конце зала возле окна, выходящего на всю ту же величественную Неву, приготовили блокноты и шариковые ручки.
Алонсо мысленно поблагодарил Провидение, что пока все складывается удачно, хотя, кто знает, может Петербург к нему благоволит как к своему по ремеслу, хотя его по-прежнему тянуло к солнцу и теплу Зурбагана, но очевидно город Петра прощал ему эту слабость, ведь не каждый же день его посещают такие личности из других пространств и миров как Бам-Гран.
Мистицизм в Стране Советов считался преступлением и искоренялся на корню, но полностью вытравить его большевикам и православной церкви, которую тоже долго преследовали и уничтожали коммунисты, так и не удалось.
Может быть, этот туманный загадочный город в глубине души тоже находится в оппозиции к власть предержащим узурпаторам и не верит по-прежнему ни в какие перемены к лучшему?
В этот момент Анна Константиновна в порядке исключительной услуги подкатила тележку с четырьмя десятками разных деревянных длинных ящичков, в каждом из которых находились десятки плотных картонок с номерами описей и дел фонда Р-283.
– На всякий случай, я сюда загрузила и с десятка три других обществ, групп и союзов, которые тоже не были столь влиятельны в то время, как главные союзы враждующих течений.
Вот здесь сверху написано в каком ящичке, что находится.
А вот тот самый ящичек, который вас особенно заинтересовал.
Если будет что еще нужно или когда перейдете к личным делам художников, позовите и я тут же приду на помощь.
– Вы очень любезны, – улыбнулся Алонсо. – Все таки Россия страна контрастов. И это радует: хоть в этом она похожа на Запад.
На эту шутку Анна Константиновна отреагировала мгновенно:
– Лучше быть страной контрастов, чем страной серого однообразия.
– Вы имеете в виду сегодняшний пейзаж за окном? – снова пошутил профессор.
– О нет, что вы. Я люблю Петербург в любую погоду. Мне кажется, мы слишком увлеклись социальными экспериментами, а также ошиблись в философии, сделав выбор, что материя первична.
– О так вы и внутренний оппозиционер! Как вам удалось столько лет оставаться незамеченной, держа в голове такие крамольные мысли?
– Мимикрия – это то, что помогло сохраниться тем, кто думает иначе и их не так уж мало. Но дело в том, что за этой мимикрией у многих нет базиса, нет убеждений, нет реального противостояния, многие просто держат кукиш в кармане, а это не одно и то же. Я проработала десятки лет в таком месте, что знания помогли мне обрести уверенность в своей правоте, а не просто жить с кукишем в кармане.
–Браво, мадам! Ваша позиция меня восхищает. В тоталитарной стране вы смогли сохранить убеждения, за которые, будь они известны, вы могли очень дорого заплатить.
– Надеюсь, мы станем свободной и цивилизованной страной.
– Мне тоже хотелось бы в это верить, сударыня.
– Не буду вам мешать, профессор. Если что, я рядом.
И Анна Константиновна величественно отошла от стола, где сидели Алонсо и Олег.