Алонсо у Прасковьи Никодимовны (Глава 67)

За шесть часов Алонсо просмотрел сотни карточек художников, принадлежавших к самым разным группам, союзам и обществам — дружественным и враждебным друг другу. Но найти хоть какие-нибудь следы Брока ему так и не удалось. Это выглядело весьма странным.

Как же он мог существовать, не обращаясь за помощью ни к собратьям по ремеслу, ни в созданные профессиональные союзы для получения хоть какой-то материальной, организационной, финансовой поддержки?
Алонсо просматривал каталоги выставок, обращения художников в советские инстанции за продуктами и одеждой и получением крыши над головой, решения и постановления о создании или объединении новых творческих союзов с персональным перечислением их состава, иногда доходящим до нескольких сотен творцов, включая и скульптуров и архитекторов, и поэтов, и писателей.
Ему также не попадалось и имя Александра Каура.
Отчаявшись, он стал брать десятки личных дел художников, начиная с входивших в общество художников-индивидуалистов, и внимательно их пролистывал и прочитывал.
Олег, сидевший рядом, помогал ему по его указаниям делать записи, не подозревая об истинной цели испанского профессора.
Для отвода глаз Алонсо и сам исписал десятки страниц своего большого блокнота, напоминающего скорее общую толстую тетрадь в 96 страниц.

До закрытия архива оставалось тридцать минут, когда Алонсо в личном деле одного художника нашел письмо к нему другого собрата по кисти, где тот глухо упоминал о странном происшествии с картинами художника Горшкова в доме какого-то другого художника, причем эти картины Горшкова превратились из нарисованных в набор какой-то ваты, которая была наклеена на холст, хотя сам Горшков клялся и божился, что он этого не делал.
Листая это дело дальше, Алонсо вышел на судебное разбирательство о защите чести и достоинства, в котором истец Горшков предъявил обвинение ответчику Броку в том, что тот намеренно его оклеветал и испортил его картины по неизвестным соображениям. В ответ ответчик заявил, что никаких противоправных деяний он не совершал, а с Горшковым у него были чисто деловые отношения, а произошедшее с картинами для него самого полная загадка и в момент самого происшествия его дома не было, но когда он вернулся, его комната была заперта, в ней кто-то находился, был какой-то шум и треск, а потом звук взрыва, а все освещение в доме погасло. Он сослался на милицейский протокол, составленный о происшествии. Следствие, проведенное районным следователем, не дало никаких разумных объяснений.
Суд вынес решение о закрытии дела за недоказанностью обвинения.
В этой переписке Алонсо обнаружил адрес дома, где находилась комната Брока.
Вот за эту тонкую ниточку он и ухватился.
Рабочий день закончился.
Алонсо и Олег поблагодарили Анну Константиновну за действенную помощь и попрощались.
Алонсо вернулся к себе в номер гостиницы, поужинал, уточнил завтрашний маршрут и лег спать. Он сказал Олегу, что помощь на завтра ему не потребуется, он хочет самостоятельно побродить по городу, ведь его дедушка в двадцатых годах бывал в Петербурге и благодаря ему он знает русский язык. Петербург очень красивый город и в нем есть что посмотреть.
На этом перед входом в гостиницу они с Олегом и распрощались.
Уже лежа в постели, вспоминая все перипетии этого очень насыщенного событиями дня, Алонсо с удовлетворением отметил, что теперь ему известен и адрес дома и комнаты, где жил в январе 1921 года художник Брок и его полное имя с именем, отчеством и фамилией, и даже год рождения.
Да, Брок Пантелеймон Романович, год рождения 1895-й.
Он узнал все эти сведения за один день без всякой горсправки. Ему даже не потребовалось разрешение родственников, если, конечно, такие имеются.
День прошел не зря.
“Надеюсь, и завтра будет не хуже”, – подумал он, уже засыпая.

На следующее утро Алонсо стоял перед той самой квартирой, где сначала снимал комнату Александр Каур, а потом — Брок. Именно здесь произошли те странные события, которые Александр Грин описал в рассказе «Фанданго».
На его звонок дверь открыла седая старушка с личиком словно печеное яблочко.
Она вопросительно посмотрела на Алонсо, когда он приподняв шляпу, вежливо улыбаясь, спросил, здесь ли живут Броки, дети и внуки художника Брока.
Старушка пожевала губами и прошамкала беззубым ртом:
– Это каких же Броков вы ищете, Ивана Пантелеймоновича, что ли?
– Видите ли, мадам, – галантно произнес испанский профессор, – мой дед, в 1921 году был его хорошим знакомым, и даже не раз бывал здесь в этой квартире, когда он снимал комнату. Я сейчас в отпуске, решил посмотреть Петербург, ну и заодно походить по местам, по которым ходил мой дед.
– Ах, вот оно что!
Тогда другое дело.
Вы иностранец, я полагаю.
Только он здесь не живет, у него другой адрес, у Ивана Пантелеймоновича.
– А Иван Пантелеймонович это сын Пантелеймона Романовича?
– Именно так, его единственный сын.
– Позвольте представиться: Мигель Алонсо.
– А я двоюродная сестра Ивана Пантелеймоновича Прасковья Никодимовна.
Что ж мы на лестнице стоим? Вы проходите в квартиру.
И старушка сделала пару шажков назад, пропуская Алонсо в коридор и далее в комнату, где посередине стоял круглый стол с апельсинами в стеклянной вазе, вокруг стола стояло несколько венских стульев, на стенах висело несколько натюрмортов с фруктами, а прямо напротив двери из коридора в комнату возвышался обеденный шкаф с разной посудой.
В этой же комнате находился мягкий диван, комод, трюмо с зеркалом, старенький телевизор, радиола с пластинками и несколько книжных полок с потрепанными и не очень книжками русской и советской классики, причем русская классика в основном ограничивалась школьной программой до горбачевского времени, а советская классика сталинскими корифеями.
Наметанный глаз Алонсо не заметил на полках ни одной книги иностранного автора.
Книг Александра Грина здесь тоже не было, как книг, которые появились только с приходом горбачевской перестройки и крушением СССР.
Было, правда, непонятно, насколько эта подборка книг отражает истинные литературные вкусы обитателей квартиры.

“Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты,” – подумал Алонсо.

Старушка принесла печенье, сливовое варенье и чай, разлила по чашкам и спросила:
– Вам понравились наши книги?
– О, русская классика – это великая литература!
Когда я в Мадриде выучил русский язык, я в подлиннике прочитал “Анну Каренину” Льва Толстого. Это моя любимая книга. Я даже ее иногда перечитываю.
Старушка даже зарделась от удовольствия.
– Я очень рада этому.
Мы русские – великая страна, и великий народ.
Нас трудно понять европейцам, нашу загадочную русскую душу, – и она, посмотрев на литографию с портрета Федора Тютчева, висевшую на стене, с воодушевлением, шамкая, продекламировала:
“Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать –
В Россию можно только верить!”

На ее глаза набежали слезы, и она вытерла их платочком.

– Расскажите мне об Испании. Я всю жизнь прожила в России, в Петербург приехала в начале тридцатых из маленького провинциального городка, брат к тому времени и женился, и развелся, сын его жил со своей матерью, а я вышла замуж, но во время войны муж погиб на фронте, дочь убило бомбой, а я чудом уцелела, потом была в эвакуации, после войны вернулась в Ленинград, брат блокаду не пережил, а мой племянник вернулся с матерью и стал жить здесь, потом мать его заболела и умерла, он женился, но потом тоже развелся, потом мы с ним съехались, а потом он снова женился и переехал, а эта квартира как бы и не моя, но живу пока жива. Он приходит, навещает, продукты приносит. Пенсия маленькая, на нее трудно прожить. Я всю жизнь проработала машинисткой, а он инженер.
Рассказывайте теперь вы о себе, об Испании, кем работаете, есть ли семья?

Алонсо плести ловко сети было легко, и обаяния, и ума, и эрудиции – всего у него было вдосталь.
Он сочинил очень складную историю о своей жизни, о работе, о Мадриде и об Испании.
И он, и Прасковья Никодимовна засиделись до темноты и расстались как близкие друзья-приятели.
Перед расставанием она дала адрес племянника и сказала, что сегодня он в командировке, а завтра должен вернуться и забежать к ней ее проведать.
– Приходите к нам обедать. Завтра в два часа дня. Вы такой милый, Мигель, – сказала она ему на прощание.

Алонсо спустился по лестнице, вышел под мелкий дождик, сел на троллейбус и добрался до отеля.

“Пути господни неисповедимы”, – думал он, поднимаясь в лифте в свой номер.