О таинственном и непостижимом (Глава 68)

Ровно в два Алонсо позвонил в уже знакомую дверь, и ему открыл моложавый и полноватый с реденькой бородкой и начинающий лысеть мужчина с мягкими чертами лица и плавными движениями.
Он приветливо поздоровался, пожал руку Алонсо, пропустил его в прихожую, помог снять пальто, дал домашние тапочки и препроводил его к тому же круглому столу, из-за которого вышло “печеное яблочко”, от души поздоровалось с Алонсо и усадило его за стол.
Алонсо достал гостинцы и выставил под одобрительные взгляды и смущенные восклицания хозяев квартиры разную вкусную снедь, включая красную и черную икру, балыки, баночку первоклассного кофе, бутылочку армянского коньячку и прочее, прочее, прочее.
Обед удался на славу.
Иван Пантелеймонович оказался компанейским и очень простым в общении человеком.
Он шутил, смеялся, рассказывал о себе, своем взрослом семейном сыне, живущем в Москве, и имеющем школьницу дочь, расспрашивал о жизни Мигеля, его работе и об Испании.
Разговор шел дружеский, собеседники называли друг друга по имени, одна только Прасковья Никодимовна так и осталась для Мигеля с именем-отчеством.
Постепенно коснулись и перипетий начала двадцатых, того самого времени, о которых повествует рассказ Грина “Фанданго”.
Отец Ивана Пантелеймоновича известным художником так и не стал, в нем выявились организаторские способности, он стал художником-оформителем разных выставок, торжественных мероприятий, встреч, нигде “не высовывался”, не лез на рожон, как говорится, “колебался вместе с линией партии”.
Во время войны по состоянию здоровья ( у него была плоскостопие и застарелый туберкулез) на фронт его не взяли и он работал в эвакуации в Агитпропе, оформлял разные материалы о войне и работе тыла.
После войны отец вернулся в Ленинград, и стал работать в одном из небольших издательств, оформляя обложки разных книжек.
В середине пятидесятых ушел на пенсии, жил скромно, читал книги, это его библиотека, следил за событиями в мире живописи и скульптуры, старался не пропускать художественные выставки.
Друзей у него вроде и не было, жил-жил человек и умер.
Скончался он летом восьмидесятого, как раз в год Олимпийских игр в Москве.
Очень любил смотреть телевизор, разные там передачи об искусстве, советские художественные фильмы, телепостановки, политикой особенно не интересовался.
Кажется, в конце его жизни произошла какая-то переоценка, но он об этом не распространялся, даже с сыном на эту тему не говорил.
Возвращаясь к началу двадцатых, вспомнили и то, как отец рассказывал, что жилось тогда очень трудно и голодно, и чтобы выжить, всем приходилось “вертеться кто как может”.
“Вертелся” и он.
Много писал сам, еще больше перекупал картины у других художников с целью перепродажи, но все равно концы еле сходились с концами.
Они часто, отец и сын, разговаривали о том времени, и каждый раз отец вспоминал что-то, что не рассказывал сыну раньше.
Однажды под настроение, когда на улице был лютый мороз, отец вспомнил по случаю и рассказал сыну одну историю, так и не понятую ни им, ни теми, кого эта история так или иначе коснулась или кто ее пытался расследовать.
И в тот морозный вечер он, попивая слабое винцо, рассказал о необычайном происшествии, случившейся не в этой комнате, а в другой, если пройти по коридору дальше.
Именно там и случилось, то, что осталось навсегда непонятным.
В январский вечер 21-года в его комнату зашел его давний знакомый по имени Александр Каур. Он был искусствоведом и переводчиком, прекрасно знал испанский язык, а его родовые корни уходили в Испанию.
В то тяжелейшее время Каур “крутился” тоже как мог, он хватался за любую подработку, голод не тетка, а мороз тем более. На него было жалко смотреть, таким он был неухоженным, одиноким и бесприютным.
Каур взялся у отца перекупить или купить, сейчас уже точно не вспомнить, пару картин.
Отец с ним договорился о встрече вечером, но по какой-то причине он задержался, и когда Каур пришел к нему на дом, отца в тот момент дома не было.
Когда же отец вернулся, дверь в его комнату была заперта, там кто-то был, соседи сказали, что там находился Каур, но двери он так и не открыл, потом был какой-то шум, треск, погасло освещение, вроде даже как хлопок или взрыв, а когда дверь все же открыли, взломав замок, то Каура там не было, он как сквозь землю провалился, в комнате все было разворочено, картины почему-то посыпались, в них зияли дыры, на полу валялся мусор, какая-то вата, какой-то хлам, по впечатлению, как выпавший из этих картин.
А на столе стояла картина, вернее одна из двух картин, которые хотел купить Каур, с изображением солнечной комнаты, которую отец считал обыкновенной мазней.
Он потом долго ломал голову над всем происшедшим, а сам Каур как пропал так и не вернулся.
Отец годами пытался его найти, но так и не нашел.
А картину ту он потом за бесценок продал одному художнику, не помню для чего, или в личную коллекцию, или с целью перепродажи, или тот художник имел задание приобрести ту картину для какого-то музея или богатого собирателя картин или, кто знает, может даже, чтобы вывезти за границу.
Время было тогда такое.

– Странная история, – задумчиво произнес Мигель, отпивая глоток превосходного сухого вина.
– Очень странная. Мне просто не верится, что такое произошло, – с жаром откликнулся Иван.
– А что же расследование?
Ничего не нашли?
– Абсолютно ничего. Никаких зацепок. И человек исчез, и погром необъяснимый.
– Но человек не иголка в стоге сена. Что же, так все и закончилось?
– Да, меня самого это больше всего удивляет.Бог с ним, с этим погромом, но куда исчез Каур?
– Может он имя сменил и переехал в другой город? Россия большая.
– Все может быть. История об этом умалчивает.

Воцарилось молчание. Все переживали услышанное, для кого-то оно было впервые, для кого-то нет, но впечатление от этого не слабело.
Первым нарушил молчание Мигель.
– А все-таки интересно было бы взглянуть на эту картину. А еще, кто же тогда ее купил? И где она сейчас?

И опять пролетел тихий ангел.
За окном накрапывал дождь, дождевые капли стекали по стеклу, а взрослые люди в полумраке думали о таинственном и непостижимом.