Догадка о "дэйве Аримана" (Глава 69)

В отель Алонсо вернулся поздним вечером.
Итак, ниточка оборвалась.
Все нужно было начинать сначала: архивы, дела
художников, каталоги выставок, личная переписка…

Перед ним лежала толстая тетрадь в коленкоровом переплете, сплошь исписанная за исключением нескольких последних страниц – результат шести часов его работы в ЦГАЛИ.
Он листал ее, вчитываясь в каждое слово, спешить было уже некуда.
Он надеялся, что при таком вдумчивом чтении он может найти еще что-нибудь, еще подсказку, ведь одну он уже нашел, но она в итоге привела к закрытой двери.
Но ключик может и не потерян навсегда?

Было далеко за полночь, когда Алонсо наткнулся на одну фразу, которую он впопыхах в архиве как-то недооценил.

В письме одного художника другому он прочитал:
“Наконец, сегодня, спустя четыре месяца, я выкупил свою солнечную картину у этого дэйва Аримана”.
Письмо было датировано 23 мая 1921 года.
Имя художника было Бартрищенко Ростислав Алексеевич.
Из его личного дела Алонсо тогда еще в архиве выписал следующее:

“Дата рождения: 12 апреля 1877 года.

Место рождения: г. Киев,
Российская империя.

Дата смерти: 15 января 1942 года.

Место смерти: Ялта, СССР.

Род деятельности: художник, живописец, график, рисовальщик, историк искусства.

Учеба: Императорская Академия художеств, персональная мастерская пейзажной живописи Куинджи, Петербург, 1894-1897 годы.

Стиль: реализм, импрессионизм.

Жанр: пейзаж, интерьер, жанровая картина, портрет.

Сын банковского служащего.
В 1898–1905 годах учился в университете Санкт-Петербургском университете и получил диплом востоковеда…”

Дальнейшая судьба Бартрищенко до 1921 года, когда он вынужден был за бесценок сначала отдать, а потом суметь через какое-то время все же выкупить на каких-то условиях некую свою картину от какого-то “дэйва Аримана”, была очень характерна для талантливых и даже гениальных русских художников, не вписавшихся, как и писатель Александр Грин, в новые наступившие времена.
Бартрищенко входил в “Общество художников имени Куинджи” со дня его основания в 1909 году гениальным художником Архипом Куинджи, выставлялся во всех выставках, организованных этим обществом, участвовал в создании объединения художников “Мир искусства”, был близким другом таких художников, как Александр Бенуа, Николай Рерих, Аркадий Рылов и Константин Богаевский.
Бартрищенко не пошел на сделку с новой властью и лишился буквально всех средств существования.
Его манера письма, сформировавшаяся в мастерской Куинджи, сочетала материальность реалистического пейзажа с импрессионистической работой с чистым цветом и световыми пятнами.
Все это и вынес из глубокого изучения личного дела Бартрищенко мнимый испанский профессор-искусствовед.
А учитывая еще и полученное образование востоковеда, Бартрищенко оказывался очень вероятным кандидатом на автора безымянной “картины солнечной комнаты”.
Теперь следовало понять, насколько художник Брок мог быть вероятным кандидатом на “звание” “воина Аримана”.
Необходимо было вспомнить, что именно и как писал Александр Грин в своем рассказе “Фанданго” о внешности Брока, его мироощущении и его поведении.
Алонсо напряг память и вспомнил его дословный портрет:
“Острые мелкие черты, козлиная бородка чеховского героя, выдающиеся лопатки и длинные руки, при худом сложении и очках, делающих тусклые впалые глаза ненормально блестящими, – эта фигура вышла открыть мне дверь. Брок был в длинном сером пиджаке, черных брюках и коричневой жилетке, одетой поверх свитера. Жидкие волосы его, приглаженные, но не везде следующие покатости черепа, торчали местами назад, горизонтально, словно в разных местах он заложил грязные перья. Он говорил медлительно и низко, как дьякон, смотрел исподлобья, поверх очков, склоняя голову набок, потирал вялые руки.”
Брок живет в грязной, захламленной квартире:
“Это помещение было гостиной, довольно большой, с окнами на улицу. Когда я жил здесь, здесь не было избытка вещей, ввезенных Броком после меня. Мольберты, гипс, ящики и корзины с наваленными на них бельем и одеждой, загромождали проход между стульями, расставленными случайно. На рояле стояла горка тарелок с ножиком и вилкой поверх, среди кожуры от огурца. Оконные пыльные занавеси были разведены углом, весьма неряшливо. Старый ковер с дырами, следами подошв и щепным мусором, дымился у печки, в том месте, где на него выпал каленый уголь. Посредине потолка горела электрическая лампочка; при дневном свете напоминала она клочок желтой бумаги.”
Как художник, он чуждается импрессионизма и относится к “левитанской школе”. В квартире у него висит картина художника Горшкова под названием “Сумерки”, тоже принадлежавшего к этой школе, где изображен “болотный пейзаж с дымом, снегом, обязательным, безотрадным огоньком между елей и парой ворон, летящих от зрителя.”
Александр Каур, пришедший по поручению некоего коллекционера С.Т. “торговать” эту картину, так воспринимает школу Левитана:
“С легкой руки Левитана в картинах такого рода предполагается умышленная «идея». Издавна боялся я этих изображений, цель которых, естественно, не могла быть другой, как вызвать мертвящее ощущение пустоты, покорности, бездействия, – в чем предполагался, однако, порыв.”
А “картину солнечной комнаты”, автором которой мог являться художник школы Куинджи, Брок называет “мазней” и “дурным вкусом”.
Его же собственные картины, лишенные таланта, вызывают у Каура “тупое, холодное напряжение”.
Брок показывает Кауру две свои последние работы, и Каур видит, что “было в душе” этого художника:
“Одна – пейзаж горохового цвета. Смутные очертания дороги и степи с неприятным пыльным колоритом; и я, покивав, перешел к второму «изделию». Это был тоже пейзаж, составленный из двух горизонтальных полос; серой и сизой, с зелеными по ней кустиками.”
Алонсо чувствовал, что существует и некая мистическая связь между этим художником Броком и его фамилией, в которой он, конечно, не повинен, но которая удивительно точно соответствовала его духовному и внешнему облику.
Алонсо не мог точно обосновать эту взаимосвязь, но чутье мага подсказывало ему, что фамилия “Брок” несла в себе сразу несколько ассоциативных образов.
Первым приходил образ Рока, предопределяющего, неуклонного и беспощадного пункта Судьбы, уклониться от встречи с которым было невозможно.
Вторым по ассоциации на память приходило немецкое слово “Brocken” как существительное означающее “кусок”, “глыба”, “обломок”, “груда”, “лом”, “осколок”, “крошево”, “разруха”, “распад”, а как глагол в немецком “brocken” – “ломать”, “крушить”, “разрушать”.
А еще эта фамилия вызывала по ассоциации название немецкой горы Brockernberg, куда в Вальпургиеву ночь слетались отовсюду ведьмы и сатиры и устраивали шабаш и оргию.
По непонятной ассоциации он казался еще духовным воплощением мифологического царя Мидаса, чье имя стало воплощением жадности и невежества.
За бесценок скупая картины талантливых художников, Брок как паук плел сети, жирея на чужих бедах и несчастьях, не осознавая и не чувствуя ни подлинной красоты их работ, ни того разрушающего воздействия, которое он оказывал своей деятельностью на окружающий его мир искусства.
Он был подлинным его разрушителем, бездуховным, ограниченным, косным.
Его внешность Кощея Бессмертного с тусклыми впалыми глазами, длинными руками, медленной, вялой речью, козлиной бородкой и длинными руками могли быть вполне и внешностью и сатира, и вампира, и оборотня.
Далее Алонсо обратился к своим эзотерическим познаниям в областях древнеиранской религии, философии, мифологии и зороастризма к образу Аримана и понятию вечной борьбы света и тьмы.
Ариман — это злой дух в ранней иранской религии и зороастризме.
Он – Владыка Тьмы и Хаоса, и источник человеческого замешательства, разочарования и раздора. Он также известен как Ангра-Майнью (злобный дух или темный дух) и существует в противовес Спента-Майнью (доброму дух или светлому духу), также известному как Ахура Мазда и Ормузд. В ранней политеистической персидской религии Ахура Мазда был царем богов и творцом мира, а Ангра-Майнью/Ариман – владыкой легионов демонов (дейвов), его противником. После реформ Зороастра, приведших к монотеистической религии зороастризма, Ахура Мазда стал единым истинным богом, а все остальные божества — эманациями и аватарами его силы, но Ариман так и остался верховным источником и главным воплощением мирового зла.
Вот таким служителем мирового зла и был по мнению художника Бартрищенко некий неназванный им по имени художник.
Но если принять версию, что Брок это и есть “дэйв Аримана”, а выкупленная “спустя четыре месяца” 23 мая 1921 года “солнечная” картина это и есть картина “солнечной комнаты”, вокруг которой “крутится” весь рассказ “Фанданго” Александра Грина”, а художник Бартрищенко Ростислав Алексеевич, выпускник школы Куинджи и востоковед, это и есть автор этой картины, умерший в январе 1942 года в оккупированной немцами Ялте, то где дальше искать следы самой картины?
В личном деле Ростислава Алексеевича было написано, что на протяжении всей последующей жизни он почти каждое лето проводил в Крыму, наследников или родственников у него ко дню его смерти не было, а его картины или утеряны, или проданы или переданы в разные музеи страны.
Не могло ли получиться так, что картина “солнечной комнаты” могла каким-то чудом оставить следы, раз она уже вновь вернулась к своему автору?
Но возникает вопрос: почему Брок, продавший картину тому самому человеку, у которого он в январе 1921 года, за бесценок купив картину, ни словом не упомянул об этом в своих рассказах о минувшем своему сыну?
Может быть, было какое-то событие, связанное с этим обратным выкупом и дальнейшей судьбой или картины или автора картины, которое было для него мучительно вспоминать и он сознательно или подсознательно вытеснил его из своей памяти?
Может быть он позже осознал, каким сокровищем он обладал в действительности, но не оценил его по достоинству, и это так сильно ударило его по его собственной самооценке, что стало глубокой пожизненной травмой?
Теперь следовало лучше изучить жизненный путь художника Бартрищенко, чтобы, если повезет, найти новые следы “картины солнечной комнаты”.